Страница 25 из 238
Со своим вторым мужем — моим здешним отцом — Нина познакомилась в поезде Махачкала — Двигательстрой. В посёлке они, конечно, знали друг о друге, но судьба свела их именно в дороге. К тому времени мама работала художественным руководителем заводского клуба, одновременно заочно училась в сельскохозяйственной академии в Гатчине на отделении свиноводства, а ещё успевала писать статьи, очерки и фельетоны для «Дагестанской правды». Вскоре её пригласили сотрудничать и с заводской многотиражкой «Даёшь двигатель!».
Она же привлекла Юрия к художественной самодеятельности. Вместе они играли в спектакле Островского «Без вины виноватые»: мама исполняла роль Кручининой, а отец — Незнамова. Как оказалось, театральная сцена была ему не чужда. Ещё студентом он по вечерам подрабатывал в Махачкалинском театре, так что опыт у него уже имелся.
Сам Юрий происходил из небогатой семьи белорусских дворян. Впрочем, дворянское происхождение в семье было скорее поводом для добродушных шуток, чем предметом гордости.
— Какой же он дворянин? — смеялась бабушка. — С семи лет работал.
Родителей Юрий лишился совсем ребёнком. Отец и мать отравились красной рыбой и умерли в один день. С тех пор Юра рос фактически сам. Зимой в Минске, ещё семилетним мальчишкой, возил на санках чемоданы пассажиров от вокзала. Такую работу местные мальчишки в шутку называли «ВРИДЛО» — временно исполняющий обязанности лошади.
После свадьбы Юрий поселился у Жериковых. Баба Лиза вспоминала, что дом снова ожил.
— Всё стало как при Вале, — улыбалась она. — По вечерам песни, семейный оркестр, шутки, анекдоты. Каждый старался другого переврать.
Насколько я понял, они с Шурой были очень дружны. Дядя вспоминал Юрия тепло, без пафоса, как настоящего друга.
На заводе отец занимал какую-то инженерную должность, связанную с механизацией. В подробностях я так и не разобрался. Зато узнал, что однажды предприятие приезжал инспектировать сам Серго Орджоникидзе. Отцу тогда досталось за грязь в рабочих бараках, а вот деда, работавшего шеф-поваром заводской столовой, Орджоникидзе, наоборот, похвалил. Пообедал в столовой и остался доволен.
Удивляло, когда эти молодые, деятельные люди успели обзавестись ребёнком, то есть мной… точнее, Валентином.
По контракту Юрия на год направили в Среднюю Азию, на строительство Чирчикстроя, начальником механизации головного узла. Работы было невпроворот. Помимо основной службы существовали бесконечные собрания, общественная нагрузка, партийные поручения. Похоже, именно тогда отец окончательно подорвал здоровье. Сказалось всё: голодное сиротское детство, студенческие годы, постоянные простуды на стройках. К моменту возвращения в Двигательстрой он уже серьёзно болел. Врачи поставили скоротечную чахотку. Завод отправил его лечиться в Ялту, но оттуда Юрий вернулся ещё слабее.
Пашка давно уснул под негромкие разговоры взрослых. Я тоже лежал с закрытыми глазами, из последних сил борясь со сном, надеясь услышать то, что при детях обычно не рассказывают.
Юрий умер двадцать седьмого января 1937 года. И, как ни страшно это звучит, своей смертью он спас Нину. Почти весь состав редакции заводской газеты арестовали. Добрые души предупредили мать, что следующий «ворон» прибудет за ней. Но именно в эти дни умер муж — известный человек, которого хоронили всем заводом.
После похорон, громких речей и обещаний «не забыть товарища» от Нины отстали. Возможно, вдову пожалели. Возможно, сработало что-то ещё. Как бы там ни было, арест её миновал.
Из редакции она, разумеется, ушла сама. Вскоре ей предложили другую работу — преподавать на курсах мастеров, ставших впоследствии основой системы профтехобразования. Свиноводческую академию она бросила. Не её, прямо скажем, дело.
Потом попробовала учиться в мореходном училище в Херсоне. Во время практики в порту Махачкалы ей даже предложили остаться на постоянную работу, пообещав должность заместителя начальника порта. В знак серьёзности намерений за ней сразу закрепили служебный катер. Но в итоге Нина, бывшая гимназистка, поняла, что работать в сугубо мужском коллективе, где крепкое словцо было обычным способом общения, ей не по душе. В конце концов она вернулась к тому, с чего когда-то начинала, — поступила в Махачкалинский педагогический институт.
Дальше я уже почти ничего не запомнил. Усталость всё-таки взяла своё. Засыпая под негромкие голоса взрослых, я ещё слышал обрывки воспоминаний, но вскоре провалился в сон.
Когда проснулся, Шуры дома уже не было. Он ушёл затемно. Баба Лиза, с припухшими от недосыпа глазами, как ни в чём не бывало хлопотала по хозяйству, а я сидел за столом и мысленно перебирал всё, что услышал этой ночью.
Двадцать первого октября сорок второго года пришло письмо от Шурасика. Почтальонка протянула маме Нине серый бумажный треугольник, на котором синел прямоугольный штамп: «Проверено военной цензурой». Мы сели вокруг стола, и Нина радостным голосом начала читать:
'Здравствуйте, мои дорогие мамочка, Нинуся, Павлик и Валюша!
Пишу вам, можно сказать, с самого переднего края, прямо перед большим делом. Времени совсем в обрез, карандаш тупится, пишу на колене на ящике из-под снарядов, пока хлопья тумана с гор спускаются. У меня всё хорошо, жив-здоров, обмундирован по-зимнему, выдали добротные суконные обмотки и теплый ватник. Кормят сейчас неплохо, правда, с водой в горах туго, таскаем в термосах на себе по кручам.
Места здесь красивые. Кругом вековые буковые леса, скалы да такие крутые ущелья, что голова кружится, когда вниз смотришь. Дороги — сплошной камень и мазутная грязь. Лошади наши кавалерийские и тягачи в этих кручах вязнут, скользят по скальной породе, так что свои пушки на огневые позиции прём на руках — на веревках и лямках в гору затаскиваем, жилы рвём. По ночам сыро и холодно, накатники у орудий леденеют, но мы костров не жжём — маскировка строжайшая. Немец сидит на соседнем хребте, швыряет мины. Мы с комвзвода оборудовали наблюдательный пункт на самой скале, отсюда его позиции через стереотрубу видать как на ладони. Наш дивизион держит перевалы крепко, снарядов пока хватает — бьем фашистов прямой наводкой по ущельям.