Страница 234 из 238
Василий вернулся только к вечеру. Когда он перешагнул порог комнаты, у меня отлегло от сердца – живой, пальцы целы. Но выглядел друг так, будто его три дня возили в кузове грузовика по разбитой грунтовке. Лицо серое, глаза шальные, а на воротнике рубашки – пятно от пота. Он молча прошёл к кровати, рухнул на неё прямо в пыльных ботинках и уставился в потолок.
– Ну? Живой? – я закрыл дверь и сел рядом. – На дыбу не сажали?
– Не паясничай, Хадыжа… – отозвался он, даже не повернув головы. – Меня там четыре часа мурыжили. Сначала этот, из техникума, Иван Николаевич, часа два бумаги писал, потом приехал хмурый такой капитан в штатском, посадил в «Победу» и повез на Сталина. В кабинет на третьем этаже…
– Что спрашивали? – прервал я его стенания.
– Всё! – Василий резко сел, и я увидел, как у него дрожат колени. – Про Дубинку, про Седого… Капитан этот, Морозов его фамилия, наизусть знает, кто у нас в районе дышал, а кто кашлял. Я ему про материн шантаж рассказал, про Хлыща, про кислоты и график дежурств… Он слушал, курил, в блокнот писал. А под конец говорит: «В обиду вас не дадим, Татаринов. Но и упускать Крюка из‑за твоих мокрых штанов я не намерен».
Василий перевел дух:
– Они и твою фамилию знают, Валь. Морозов прямо сказал, что ты у них на хорошем счету после какого‑то дела в пятьдесят третьем. И знаешь, что он велел передать?
– Ну, не томи.
– Он сказал, что я – паникер, и если Хлыщ на встрече увидит мои трясущиеся руки, то сразу всё поймет. Поэтому контролировать меня будешь ты. Морозов завтра ждет тебя в парке за драмтеатром в двенадцать дня.
Слова Васьки озадачили. Грехов у меня, как блох на бродячей собаке, и не дай бог чекистам узнать хотя бы о половине из них. Скорее всего, они просто подняли старые архивы и нашли в документах Самарина упоминание обо мне – из тех времен, когда заведующая аптекой покончила жизнь самоубийством. В дни похорон Сталина органам было явно не до мелкого комсомольца, а позже самого Самарина пустили под расстрел, подчищая бериевские хвосты. Видимо, папка осталась лежать на полке, и теперь капитан Морозов решил разыграть эту карту, чтобы показать, как много он знает.
Что ж, пусть думает, что держит меня на крючке. Сейчас меня волновала защита Васьки, потому на встречу я пошёл.
С Морозовым мы поговорили деловито, без лишних рассусоливаний. Вероятно через директора техникума он узнал, что за Ваську я встану горой, вот и пользовался этим. Составили план действий и разошлись.
Местом встречи в воскресенье Хлыщ назначил знакомый мне пустырь, где в пятьдесят втором я с Седым и Дедом Михеем пил мутный самогон.
Морозов из Комитета заранее наружку на Дубинку посылать не стал – чужаков местная шпана срисовала бы за три минуты. Вся надежда была на меня. Моя роль «живого хвоста» заключалась в том, чтобы просто быть рядом. Якобы трусливый Васька притащил на стрелку своего верного друга‑студента ради моральной поддержки – эта картина укладывалась в психологию уркаганов безупречно. Хлыщ должен был увидеть именно то, что ожидал: испуганного пацана и его кореша, принесших добычу.
Осенние сумерки сгущались быстро, наползая со стороны Кубани холодным туманом. Васька, тащивший сумку с бутылями, то и дело спотыкался.
– Басурман, уйми дрожь, – не разжимая губ, негромко процедил я, глядя прямо перед собой.
– Не могу, Хадыжа… – так же тихо, сквозь зубы отозвался он. – Горло пересохло. Вдруг соврали в Комитете и мать уже порезали?
Чекисты обещали тайно вывезти тетю Машу с работы утром, под видом срочной путевки в ведомственный санаторий Горячего Ключа. Но проверить это мы не могли. Оставалось только верить Морозову на слово и играть до конца.
Наконец мы вышли к пустырю. Из темноты, со стороны полуразрушенной стены, вышли три фигуры. Васька шепнул, что Хлыщ тот, кто шёл впереди. Одет он был с претензией на воровской шик – длинное драповое пальто и лихо заломленная кепка. Двое парней за его спиной держали руки в карманах широких брюк, и у меня не было иллюзий по поводу того, что именно они там сжимают.
– Опачки, – Хлыщ остановился в пяти шагах от нас, смачно сплюнув под ноги. – Глядите‑ка, Васятка‑учёный пришёл. Да не один. Всё комсомолишь, сучонок?
– Привет, Хлыщ. Свои комсомольские дела я на заводе оставил. Сначала скажи: маму вы не тронули?
Хлыщ неприятно, по‑змеиному осклабился, обнажая золотой зуб.
– Машка дома сидит, чай пьет, сыночка ждет. Если ты Васятка не сглупил и принес то, что Крюк просил, пальцем её никто не тронет. А вот если порожняк пригнали… – он сделал шаг к нам, и его спутники синхронно подались вперед. – То из Кубани вас двоих по весне выловят. Ну? Показывай товар, тех‑х‑хнолог…
Хлыщ вырвал сумку из Васькиных пальцев. Вынул одну из бутылок и что‑то там попытался рассмотреть. Ну не идиот?
– Молодец, Васятка, можешь же, когда маму любишь, – Хлыщ аккуратно засунул бутыль обратно. – Свободны. Валите до хаты. Крюк проверит, если всё чики‑пуки – живите спокойно. А если…
Договорить он не успел. За их спинами выросли крепкие фигуры. Всё произошло так быстро и бесшумно, что я успел только моргнуть.
Один из подручных Хлыща дернулся было назад, суя руку в карман брюк, но короткий, профессиональный удар под дых мгновенно согнул его пополам. Второй уркаган даже пикнуть не успел – его технично уложили лицом в грязь, заламывая руки за спину. Самого Хлыща двое оперативников прижали к полуразрушенной кирпичной стене так, что его щека вжалась в старую кладку, а кепка отлетела в сторону.
– Стоять, Комитет госбезопасности! Не рыпаться! – «представился» капитан Морозов, неспешно подходивший к нам.
Хлыщ, тяжело дыша и пытаясь повернуться, бешено зыркнул на Ваську, а потом на меня:
– Суки… Ментовские подстилки… Сдали пацанов… Крюк вас из‑под земли достанет!
– Крюка твоего прямо сейчас на квартире на Верхней Дубинке берут, – спокойно, осадил его Морозов. – Так что не шуми, Хлыщ. Отработал ты свое на Кубани. Уводите.
Бандитов так же быстро и без лишней суеты уволокли в сторону дороги, где в темноте заурчали моторы спрятанных автомобилей. Минута – и на пустыре снова воцарилась тишина. Морозов подошел к нам. Достал из кармана пачку «Казбека», закурил.