Страница 203 из 238
Оказывается, наверху снова вспомнили о борьбе с «религиозными пережитками». Секретарь комитета комсомола зачитывал выдержки из свежего циркуляра. Комсомол, как следовало из бумаги, обязан был усилить научно‑атеистическую пропаганду среди молодежи и решительно бороться с религиозными предрассудками. От меня, как от вожака выпускного курса, потребовали не просто провести формальное собрание, а составить график лекций и бесед.
Слушая этот монолог, я продолжал удивляться. Моё послезнание из двадцать первого века здесь буксовало. Я‑то привык воспринимать хрущёвскую оттепель как время, когда после смерти Сталина людям наконец дали немного свободнее дышать. И совершенно не помнил про вот эту новую волну борьбы с религиозными пережитками.
Вернувшись домой, я первым делом заглянул на кухню, где баба Лиза привычно хлопотала у плиты.
– Баб Лиз, – позвал я её. – Ты это… иконку свою лучше куда‑нибудь спрячь от посторонних глаз.
– Да что ты, Валенька? – удивилась она, вытирая руки о фартук. – Чай, не тридцатые годы на дворе. Вон, после войны сколько храмов открыли, в станицах люди и крестятся, и праздники помнят…
– По комсомольской линии бумага новая пришла, – вздохнул я, присаживаясь на табурет и принимая из её рук кружку горячего чая. – Велено усиливать атеистическую работу. Пока, может, это всё больше для отчетности, но ты же знаешь, как у нас бывает. Сначала требуют провести лекцию, потом начинают интересоваться, кто в церкви был, а потом какой‑нибудь особо сознательный активист решит отличиться.
Баба Лиза сразу посерьёзнела.
– И что теперь? Образок прятать?
– Не выставляй напоказ, – посоветовал я. – Вдруг кто‑нибудь из особо бдительных товарищей увидит и решит донести. Я же комсорг курса, сама понимаешь.
Бабушка испуганно всплеснула руками и пошла прятать икону.
– Господи прости, – прошептала она по пути. – И чего им, иродам, боженька‑то помешал…
– Государственная политика, бабуль, – усмехнулся я, отпивая чай. – Ладно, ты главное на улице при людях лишний раз не переживай вслух.
Сам я, разумеется, к вере бабы Лизы относился абсолютно лояльно – в моём времени каждый верил во что хотел, и это никого особенно не волновало. Но здесь, в пятьдесят четвёртом, мне приходилось играть по чужим правилам.
В середине октября маразм с антирелигиозной кампанией докатился до того, что райком ВЛКСМ обязал наш техникум выделить активистов для «воскресного дежурства». Даже ехать никуда не пришлось – наш химико‑технологический делил здание с монтажным техникумом на углу улиц Мира и Коммунаров, а рядом, в том же квартале, возвышался огромный Свято‑Екатерининский собор. Меня, как комсорга, разумеется, припахали старшим.
Вместо законного выходного дня нам выдали задание: торчать с утра пораньше неподалеку от ворот собора и бдительно присматривать, не затешется ли среди молящихся старушек городская молодежь. Ну и проводить «разъяснительные беседы о вреде религиозных предрассудков», если кого заметим.
Стоя на холодном ветру и переминаясь с ноги на ногу, я мысленно исходил глухой яростью. Мой внутренний человек из двадцать первого века просто отказывался понимать эту показуху. В городе хватало дел поважнее, которыми можно было бы занять молодых здоровых парней, но вместо этого нас поставили караулить церковные ворота.
После большой амнистии пятьдесят третьего года в стране и без того хватало тревоги. На свободу вышло огромное количество людей. Вечерний Краснодар в этот период спокойным городом точно не назовёшь. Грабежи, квартирные кражи, драки и поножовщина никуда не делись. Но у государства отчего‑то главными виновниками всех бед стали верующие!
– Жериков, глянь, никак наша тётя Паша, техничка из корпуса аналитиков, ковыляет? – заметил Фёдор Бондаренко, зябко кутаясь в штормовку и кивая в сторону церковных ворот. – Записывать её?
– Картошку ты в кулинарную книгу запиши, Федя, – раздражённо буркнул я, провожая взглядом сгорбленную женщину в чёрном платке, которая всю неделю мыла за нами полы в лаборатории. – Кому мешает эта пожилая женщина? Оставьте её в покое. Мы тут комсомольцев ловим, а не техперсонал.
– Так инструкция же… Райком строго наказал проверять, а если наши попадутся…
– Если бы райком соображал, он бы нас в совместные патрули с милицией по Дубинке или Пашковке отправил, – в сердцах высказал я. – Там по вечерам честному человеку пройти страшно, уркаганы средь бела дня часы с рук срывают. Вот где комсомольская сила нужна – шпану по подворотням прижимать, чтобы люди спокойно домой ходили!
Я сердито махнул рукой в сторону собора.
– А мы тут стоим и караулим, не пошёл ли кто из молодых свечку поставить. Нашли, тоже мне, главных врагов советской власти!
Фёдор испуганно притих, озираясь по сторонам. В пятьдесят четвёртом году на улице такие речи не стоило произносить. Но я был слишком злой, чтобы в тот момент фильтровать каждое слово.
Слава богу, никто из студентов в этот день к собору не сунулся. Часам к одиннадцати, когда служба закончилась и прихожане начали расходиться, я написал на листке:«Нарушителей комсомольской дисциплины среди учащихся не выявлено» , распустил пацанов и с чистой совестью пошагал в техникум.
Чтобы сдать рапорт, мне пришлось выстоять очередь. На столе у секретаря лежал свежий номер «Крокодила», раскрытый на очередной антирелигиозной карикатуре. Художник изобразил упитанного попа в расшитой рясе, который через лупу высматривал что‑то среди пионеров, а из кармана у него вызывающе торчала сберкнижка с круглой суммой.
Наша местная «Советская Кубань» от центральных сатириков тоже не отставала. В рубрике «Наука против суеверий» как раз вышла статья какого‑то доцента, который с жаром разоблачал различные «церковные чудеса», в том числе истории о плачущих иконах. Среди прочего автор на полном серьёзе расписывал химические реакции, способные давать на поверхности дерева бурые или красноватые подтёки, и доказывал читателю, что всякая мистика при ближайшем рассмотрении обязательно имеет вполне материальное объяснение.
Но куда больше меня удивлял сам тон прессы. Ещё совсем недавно о религии в газетах предпочитали говорить осторожно, а теперь, казалось, сверху словно повернули какой‑то вентиль. И из каждого газетного листа полезли темы о «темноте», «пережитках прошлого» и «мракобесии», которые почему‑то вдруг начали мешать и научному прогрессу, и воспитанию молодёжи.