Страница 162 из 238
Простой народ пока не понял, чем обернётся эта амнистия, и все как‑то радостно встрепенулись. Это ещё никак не было заметно. Выпущенные на волю криминальные элементы не успели добраться до больших городов.
Насчёт Лёнькиного отца я на самом деле не знал, как оно будет. Конечно, я знал события страны, но не настолько детально, чтобы быть в курсе всех дат и указов. Представьте моё изумление, когда утром 4 апреля 1953 года во всех газетах СССР вышло сенсационное Правительственное сообщение МВД СССР. В нём прямо говорилось, что обвинения против профессоров были ложными, а признательные показания выбиты «недопустимыми методами следствия». Уникальный случай, когда власть открыто признала применение пыток. Дело врачей закрыли и признали полностью сфальсифицированным.
Не я один пребывал в шоке. Кажется, вся страна офигевала от наступивших перемен. Впервые за десятилетия государство официально заявило, что следствие МГБ сфальсифицировало обвинения против честных советских профессоров. Обсуждения и пересуды не смолкали. Я слышал разговоры об этом в магазинах, в трамвае, на рынке.
В очередях люди испуганно озирались, но не могли сдержать эмоций, обсуждая случившееся. Обычные работяги в трамвае, вполголоса цедили: «Это ж надо… МГБ‑шников, выходит, самих за жабры взяли? Куда катимся?»
На Сенном рынке Краснодара новости обсуждали ещё смелее. Народ заново учился говорить вслух, пугаясь собственной смелости, когда сталинская система дала первую глубокую трещину прямо у них на глазах. Родственники осуждённых верили и надеялись, что их близкие скоро вернутся домой. Даже мама упомянула Рыбаковых, гадая, позволят ли им теперь сменить место жительства.
Но самое интересное для меня случилось двадцатого апреля, в понедельник. Как всегда, после занятий назначили очередное заседание комсомольского бюро. Вышел я из кабинета только к вечеру, с совершенно гудящей головой. Мысли были только о том, как бы быстрей попасть домой и выпить горячего чая. И тут прямо в коридоре заметил Лёньку Радченко. Понятно было, что он меня дожидался – судя по выражению его лица, Лёнька прямо‑таки сгорал от желания поделиться чем‑то важным.
– Читал? – он сунул мне под нос свежий номер «Советской Кубани».
– Когда бы? – устало буркнул я, кивнув на дверь кабинета бюро.
Лёнька протянул мне развернутый лист. На последней полосе, в самом низу, среди заметок о посевной и спортивных объявлений, один абзац был аккуратно обведён карандашом. Заголовка не было, стояла лишь плашка: «В Прокуратуре».
Текст был набран мелким шрифтом, который приходилось разбирать, щурясь при слабом коридорном свете. Писалось там буквально следующее: «Военной коллегией Верховного суда* рассмотрено дело по обвинению бывшего сотрудника Управления МГБ по Краснодарскому краю Самарина В. Г. в незаконных методах ведения следствия и грубом нарушении советской законности. За превышение должностных полномочий и фальсификацию следственных материалов Самарин В. Г. приговорён к высшей мере уголовного наказания – расстрелу. Приговор приведён в исполнение» .
У меня внутри всё перевернулось. Самарина расстреляли. Того самого всесильного майора, который всего месяц назад довёл Нину Ильиничну до самоубийства. Система сама сожрала своего верного пса.
Идя домой я тихо напевал:
А потом – их черед наступал, и под дых
Били их – не слабей и не строже…
И стояли системы на спинах у них,
И дробили – людское и божье…
Даты смерти у жертвы и у палача
Так близки – мудрено разобраться,
Чьи – в итоге – потом – имена прозвучат
В общих списках… реабилитаций? **
* Высшие судьи Военной коллегии весной и летом 1953 года регулярно выезжали в специальные командировки в крупные регионы (включая Краснодар). Они проводили так называемые выездные сессии ВКВС прямо на местах. Спецследователи оперативно «кололи» вчерашних палачей, Военная коллегия за один‑два дня зачитывала приговор, и осужденного офицера МГБ расстреливали прямо в подвале местной комендатуры в течение суток.
**Нателла Болтянская, песня «Младший чин» .
Ах, как ярко блестели его сапоги,
Ах, как горло пекло и болело.
Он такой же, как все, он не хуже других,
Тот, что вел твое тухлое дело.
Не исчадие ада, не злой властелин,
Рядовой исполнитель конторы,
Равнодушно смотрел, как тебя повели
В долгий путь по чумным коридорам…
Он всего пару раз кулаком приложил,
Он не то, чтоб совсем безобразил…
Его предок, наверное, тоже служил
Младшим писарем в тайном приказе.
А его корешок, еще та простота,
Незаметный, простуженный, сонный,
Экономно, по штуке на брата, считал
Для расстрельной команды патроны.
Ах, как много, как много их было таких –
В повседневных делах эффективных,
Обрезавших последние воротники
Кавалеров мадам гильотины.
Им спалось до гудка, им служилось легко,
Им жилось без сомнений на свете:
Огласи приговор, подпиши протокол,
И – на дачу, где внуки и дети.
А потом – их черед наступал, и под дых
Били их – не слабей и не строже…
И стояли системы на спинах у них,
И дробили – людское и божье…
Даты смерти у жертвы и у палача
Так близки – мудрено разобраться,
Чьи – в итоге – потом – имена прозвучат
В общих списках… реабилитаций?