Страница 102 из 238
Боря, который после ноябрьских событий заметно притих и держался в тени, при этих словах впервые за долгий месяц расправил плечи. Глаза его блеснули прежним огоньком.
– Будет тебе номер, Коля, – пообещал я. – Мы устроим им такое, чего одиннадцатая школа ещё не видела. Будем ставить сатирическое обозрение с фокусами и элементами эксцентрики!
И мы действительно не подвели. На новогодний праздник собралась вся школа, а на лучших местах в центре разместились приглашённые отличницы из женских школ. Девчонки в строгих коричневых платьях и накрахмаленных белых фартуках шушукались, поглядывая на наших пацанов.
Стоя за тяжёлой бархатной кулисой, я прижимал к груди жестяную коробку с моими «химическими секретами». Рядом переминался с ноги на ногу Борька. Сейчас он напоминал сжатую пружину.
– Ну что, Хадыжа, не подведём маму Нину? – шепнул он, нервно поправляя пиджак.
– Не подведём, артист. Главное – держи дистанцию от чашки, когда я дам отмашку, – ответил я.
Перед нами выступал десятый «А». Герман Лужской, выстроив своих комсомольцев в ровную струнку, лично дирижировал хором. Они пели «Гимн демократической молодёжи». Пели правильно, чисто, парадно, я бы даже сказал «политически верно». Фитиль‑Самарин на первом ряду согласно подпевал. Зал аплодировал вежливо, но без восторга. Это было скучно для новогоднего выступления.
– А теперь, – объявил Воронов, выйдя к микрофону, – сатирическое обозрение десятого «Б» класса!
Зал притих.
Борька выскочил на сцену и запел куплеты, которые мы сочиняли при помощи моей мамы. Первый куплет он посвятил прогульщикам:
Кто урок проспал с утра –
Тот герой у нас едва!
А дневник откроешь – пусто:
Ни одной отметки грустной!
По залу прошёл смех. Борька выдержал паузу и тут же взял следующий куплет – про любителей покурить за школьным сараем:
Кто дымит за школой тайком,
Тот считает себя мужиком.
Только кашляет громко потом –
Вот и весь разговор о таком!
На этот раз засмеялись уже громче. Несколько старшеклассников в первых рядах переглянулись. Третий куплет достался тем, кто любил на уроках смотреть в окно вместо того, чтобы слушать учителя:
На уроке тишина,
А у Васьки – жизнь одна:
То он смотрит на ворону,
То мечтает о футболе.
Борька специально сделал серьёзное лицо, будто выступал на настоящей сцене, и зал окончательно оживился.
Самарин судорожно полез в карман за своим блокнотом, но остановился, похоже, ничего крамольного в куплетах не нашёл. Прогульщики, курильщики и лентяи формально были объявлены врагами исключительно школьной дисциплины.
– И новогоднее чудо! – провозгласил Борька, делая театральный пасс руками в сторону тёмного угла сцены, где на табуретке стояла моя фарфоровая чашка. – Рассеем туман серости и лени!
Это был мой выход. За кулисой я приготовил нехитрый химический фокус. Всё получилось секунда в секунду: в чашке вдруг вспыхнуло яркое пламя, а следом поднялось густое облако белого дыма.
В зале ахнули.
Борька эффектно взмахнул руками, отступил на шаг и торжественно произнёс:
– Вот что бывает, товарищи, когда к науке подходишь без лени!
Зал взорвался аплодисментами.
Дым красивыми клубами поплыл над сценой, окутывая Борьку, точно мага. Девчонки улыбались, пацаны были менее сдержанными – орали во всё горло и топали ногами. Это был абсолютный, безоговорочный триумф.
Борька раскланялся под грохот аплодисментов. На этой сцене, в лучах прожекторов и клубах моего химического дыма, он снова был королём. Когда мы убрали реквизит и вышли за кулисы, к нам подошёл Николай Воронов и молча пожал руки.
И снова – как страшный контраст этому яркому веселью – то, что происходило у меня дома буквально за стеной.
Дядю Витю тоже арестовали, но через три дня отпустили. Вернувшись, он рассказал, что Вере предъявили обвинение по статье 58−1'а' – измена Родине, скорее всего дадут двадцать пять лет и конфискуют имущество. Поскольку собственного жилья у неё не имелось, конфисковывать было особенно нечего. Деньги у Рыбаковых, наверное, забрали ещё во время обыска, но я этого не знал наверняка. Мама строго‑настрого запретила мне даже подходить к соседской двери.
Бабушка всё же поговорила с дядей Витей. Он принёс из отделения бумагу, в которой сообщалось, что его вместе с женой высылают в отдалённый район Сибири сроком на пять лет под надзор органов МГБ как членов семьи изменницы Родины.
В те годы подобные решения в отношении членов семей осуждённых за измену действительно применялись. Но это не означало, что родственников каждого арестованного автоматически отправляли в ссылку. Для этого существовало отдельное решение органов. В данном случае оно уже было принято.
На сборы Рыбаковым дали всего сутки. Никаких пассажирских поездов и удобств, разумеется, не полагалось. Им велели явиться на товарную станцию Краснодар‑2 к назначенному часу с вещами. В дорогу разрешили взять только самое необходимое – тёплую одежду, одеяла, немного посуды и еды. Весь их нехитрый скарб уместился в два связанных узла и старый чемодан. На новом месте им предстояло начинать жизнь с абсолютного нуля, под присмотром коменданта.
Стыдно признаться, но мы даже не высунулись из комнаты их проводить. Только в окно, сквозь узкую щель между занавесками, смотрели, как Рыбаковы уходили. Бабушка крестилась и что‑то тихо бормотала себе под нос.
Ей‑богу, я и сам был готов молиться, чтобы эта «рука правосудия» обошла нашу семью стороной.
Впрочем, жизнь брала своё, и за предпраздничными хлопотами гнетущие мысли постепенно отступили – Новый год наступил уже через два дня. Мы посидели вместе с Беловыми, скромно отпраздновали, пожелали друг другу всего самого хорошего. Моим женщинам я преподнёс шикарный подарок – швейную машинку. Мама сразу загорелась идеей за время зимних каникул сшить себе что‑нибудь к началу новой четверти.
В прошлой жизни кубанская зима ассоциировалась у меня исключительно со слякотью и дождём. В начале пятидесятых климат явно отличался не в лучшую сторону. Краснодар вдруг занесло снегом так, что дворы и улицы основательно завалило. Работы по расчистке тротуара возле аптеки мне, конечно, прибавилось. Зато в школу теперь ходить не нужно было, и махать лопатой я приноровился с самого утра.