Заговор

Глава 4

— Вы верно подметили, что мы путешественники, — кивнул Александр. — Мы бывали в других землях, но родом именно с этой земли — Z1775538928. — В подтверждение своих слов он достал Кристалл Мироздания. Глаза Серафима округлились так, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Мы путешествуем во времени, — добавил Александр, наблюдая за реакцией мага.

Серафим замер, потом резко вскочил из-за стола и бросился к полкам с книгами. Огромная библиотека в соседней комнате впечатляла — там стояли тома, которым было не одно столетие. Среди них попадались экземпляры времён кремниевых деревьев — Александр мысленно отметил, что хотел бы их почитать.

Маг лихорадочно перебирал книги, поднимая клубы пыли, сбрасывал их на пол, пока наконец не нашёл одну — маленькую, ветхую, обтянутую потемневшей кожей. Он открыл её, быстро пролистал страницы — и вдруг его лицо озарилось смесью восторга и ужаса.

— Не может быть… — прошептал Серафим. — Камень Мироздания… Это невероятно. — Он схватил Александра за руку, и в его взгляде было столько паники, что Александр невольно поёжился. — Спрячьте его немедленно! Уберите подальше от чужих глаз и никогда никому не показывайте! — Он не сводил с кристалла выпученных глаз, пока Александр не убрал его в пространственное кольцо.

После нескольких минут неспешной беседы Александр всё-таки решился поделиться с Серафимом крупицами их истории — рассказать хоть немного о своём путешествии сквозь время и пространство. Старик слушал, а на его лице сменялись эмоции: удивление, тревога, глубокая печаль. Особенно его поразило упоминание о системе — той самой, что всплывала перед глазами Александра, выдавая характеристики и уведомления. Откуда она взялась — никто не знал, но Серафим твёрдо заявил, что ещё недавно ничего подобного в мире не существовало.

Рассказ получился коротким, а чай в глиняных кружках успел остыть, став горьковатым и совсем непривлекательным.

— У нас осталось ещё несколько вопросов, Серафим, — произнёс Александр, стараясь звучать уважительно, но настойчиво. — Вы упоминали войну, а эта свалка прямо под вашим домом… Она не даёт мне покоя. Расскажите подробнее, прошу вас.

Интерес Александра к истории человечества пробудил в старике тяжёлые воспоминания — такие, что даже суровое лицо мага на мгновение стало беззащитным.

Лицо Серафима помрачнело, и по щеке медленно скатилась одинокая слеза — будто прорвалась плотина, сдерживавшая боль долгих лет.

— Хорошо, — выдохнул он, и в этом вздохе слышалась целая жизнь, полная потерь. — Я расскажу всё, что видел своими глазами. Не хотелось ворошить прошлое, но раз вы тоже пережили бедствие, вам будет проще понять… и принять одну очень страшную тайну. Потомки прошлой цивилизации сделают всё, чтобы её скрыть.

Он глубоко вдохнул, и в его взгляде появилась та самая пустота, которая бывает у людей, видевших слишком много горя. И тогда начался рассказ — такой длинный, что в нём уместилось несколько человеческих жизней.

— Всё началось в 5666 лето, в мире смертных, — голос Серафима дрожал, будто каждое слово давалось с трудом. — В тот год родился человек, чья судьба перевернула весь мир. Он был потомком царского рода, и в день его рождения царь издал жестокий указ: убить всех младенцев. Но этот ребёнок выжил. Вырос. Освоил грамоту, науки, политику, историю. Вместе с матерью, которая верила в него до последнего, он потребовал право на престол. Его звали Христос. Царь Христос.

Серафим на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь отогнать видение.

— Он не был чистокровным наследником: его отец, тогдашний царь, полюбил простую женщину и зачал от неё сына. Царь не хотел признавать мальчика, но других наследников у него не было, а смерть уже стучалась в двери.

— Когда Христос взошёл на престол огромной империи в свои тридцать лет, он начал реформы. Первый же его указ шёл вразрез со всеми устоями, против самой сути империи. За это его в итоге свергли и распяли на кресте. А потомки позже назвали его богом — именно из‑за того указа.

Старик помолчал, собираясь с силами, и процитировал слова, которые, казалось, отпечатались в его памяти навечно:

— «Ныне и тризна, и во веки веков: ни один господин более не посмеет другого человека назвать рабом. Не будет более человек господствовать над человеком. Не будет ни один человек выше другого по статусу, и никто более не будет притеснён и убит».

— Империя, всегда носившая белое знамя, сменила его на алое — с полумесяцем и звездой. Звездой обозначали самого царя, «ставшего богом», а полумесяцем — царский род, из которого он вышел.

— Никто не вспомнит точных формулировок указа, но люди полюбили его. Возвеличили. Так смертный человек стал богом, разрушив вертикаль власти и построив горизонталь.

Сделав паузу, Серафим помрачнел ещё сильнее.

— Великая империя просуществовала сотню лет, но сам царь к тому времени давно почил. Он не прожил и трёх лет на престоле — его казнили в тридцать три года. И вот тут всё и началось. Последователи Христа пошли войной на другой центр власти, где обосновались господа. Начался долгий крестовый поход — война красных и белых, чьи настоящие отголоски спрятаны за пеленой лживой истории.

Александр не выдержал и поднял руку, прерывая рассказ.

— Погодите немного, старче, я не успеваю за вами, — признался он. В голове у него вдруг щёлкнуло воспоминание о войне в Альвхейме, и он начал складывать кусочки мозаики.

«А что, если империю белых и господ поддерживали те, кого называют серыми? И их владыка — Яхве?» — мелькнула мысль.

Его догадка оказалась верной. Серафим тяжело вздохнул, расстегнул рубаху и показал огромный шрам на груди — рваный, тёмный, будто выжженный изнутри. От одного вида этого рубца Александра передёрнуло: было ясно, что рана не заживала годами из‑за проклятия или магии тьмы.