Страница 37 из 44
Мама уже разворачивается. Ее взгляд – холодный, оценивающий – скользит по Паше и останавливается на мне. Она делает быстрые, решительные шаги в нашу сторону. Меня охватывает иррациональный страх. Как в детстве, когда она заставала меня за шалостью. Я замираю, задерживаю дыхание. Пашина рука сжимает мою еще крепче.
Мама останавливается передо мной. Смотрит прямо в глаза. Я не шевелюсь. Не могу.
— Как твои ощущения? — спрашивает она ровно.
Без тени сочувствия или жалости. Или обвинения.
Горло сжимает. Голос вырывается хрипло, сдавленно:
— Грустные..
Паша сжимает мою ладонь так, что кости слегка похрустывают. Мама хмыкает. Коротко, сухо.
— Не грусти, — говорит она, и в ее голосе звучит что-то вроде.. снисходительной уверенности. — В тебе все равно ничего нет от этой шалавы.
Мои глаза мгновенно наполняются слезами. Они щиплют, жгут. Я сжимаю веки, но предательские капли все равно прорываются и скатываются по щекам. Шепчу сквозь ком в горле:
— Мам.. тебе папу не жалко?
Мама смотрит на меня. Ее взгляд – все тот же лед. Но в глубине, кажется, мелькает что-то неуловимое. Усталость? Горечь? Она снова хмыкает, легким движением поправляя шарфик.
— Жалко у пчелки, — отвечает она легко, почти небрежно.
И разворачивается к отцовскому «мерсу».
— Твоя мама как всегда.. — тянет Паша.
Отец все еще стоит там, прислонившись к машине, будто без нее рухнет. Мама подплывает к нему.
— Заплати за такси, — бросает она холодно, указывая подбородком на желтую машину, где сидит перепуганный таксист. — И оставь щедрые чаевые. Я этому бедному мужичку теперь в кошмарах буду сниться.
Она открывает заднюю дверь «мерса» и исчезает в его темном салоне. Отец судорожно хватается за карман пиджака, дрожащими руками достает толстый бумажник и почти бежит к такси, торопливо отсчитывая купюры.
Я стою, глотая соленые слезы. В ушах звенит от напряжения. Вкус помады – терпкий и сладковатый – смешивается со вкусом соли и горечи.
Рядом Паша хрипло выдыхает:
— Что же, Мира.. Ты нам устроила экспресс-тур в наше возможное будущее.
Я смотрю на захлопнутую красную калитку. На роскошный «мерс», где сидит моя мать – холодная, не сломленная, мстящая. На отца, который сует деньги в окошко такси, сгорбившись, как побитая собака. На Пашу рядом, чья рука все еще крепко держит мою. Я сглатываю ком, который никак не хочет пройти.
— Паш, это какая-то жопа..
— Еще какая, — соглашается он.
Тоска сжимает сердце холодными тисками.
Но в этой тоске – странная нежность. К Паше. К его теплой руке, которая сжимает мою.
Мы стоим на краю пропасти, заглянули в нее и увидели дно. Увидели то, что могло быть с нами, если бы поленилась поднимать скандал из-за его измен.
— И у моих родителей жопа будет поглубже, — Паша хмурится. — и ведь раньше я эту жопу не замечал.
51
— Да, наш Павлуша вчера учудил, — Говорю и захожу в южную гостиную. — Как перед людьми стыдно..
Шаги мои по толстому персидскому ковру глухие, но каждое движение отдается острым ножом в коленях.
Ах, эти колени. Проклятые колени. Вздыхаю, не в силах скрыть боль, и замедляю шаг, цепляясь взглядом за фигуру в кресле у высокого окна.
Мой муж Виталий как обычно, погружен в экран планшета. Раньше его он по утрам изучал газеты, шуршащие и пахнущие типографской горькой краской. Теперь в его очках отражается холодный, бездушный свет планшета.
Читает сводки. Всегда что-то читает. Лишь бы я не лезла к нему с разговорами, но сегодня я полезу. Я дала нам ночь провести в тишине и молчании, а утром.. мы должны поговорить. Я так решила.
Делаю еще два шага. Прострел – острый, жгучий – заставляет замереть. Тяжелый, влажный вздох вырывается из груди против воли.
— Колени? — лениво интересуется мой муж и приподнимает бровь.
— Да, колени, — тихо отвечаю я, — все из-за этих чертовых каблуков на свадьбу, на которой наш сыночек подрался, а потом сбежал. опозорил.
Фыркаю, опускаясь в глубокое кресло напротив Виталия. Кожаный холодок проникает сквозь тонкую ткань домашнего платья. Начинаю медленно, с усилием массировать колени, чувствуя под пальцами набухшие, ноющие суставы.
— Все мои жертвы были напрасны, — мой голос звучит хрипло, с надрывом.
Раздражение клокочет внутри, ведь Виталий так и не смотрит на меня.
— Теперь все будут о нас шептаться.. — цыкаю я.
Виталий, наконец, отрывает взгляд от планшета. Поднимает глаза поверх очков. Взгляд тяжелый, усталый.
— Повёл себя как незрелый подросток, — соглашается он, голос глухой, без эмоций, как будто зачитывает мне новости. — Но что поделаешь? Мужику уже сорок пять. Воспитывать поздно, — Он пожимает плечами, движение медленное, обремененное годами. — Кризис. Разочарование. Или что там еще у них, у сорокалетних мальчиков.. — хмыкает, — перерастет.
В его тоне – семидесятилетняя усталость, ленность, легкая, ядовитая насмешка. Над сыном. Надо мной. Над всем этим миром, который ему давно опостылел. Он снова смотрит на планшет, пальцем листая невидимые страницы.
Я напряженно поглядываю на него, растирая колени.
Боль немного отступает, сменяясь знакомой досадой. Всегда со мной наедине он прячется.
Раньше – в газету, в папки с договорами, в бесконечные звонки по стационарному телефону с длинным шнуром. Теперь – в планшет. Этот вечный щит. Это всегда меня бесило. Разъедало изнутри.
— Виталий, — голос звучит резче, чем хотелось, и истеричнее. — Отложи планшет. На пять минут. Пожалуйста.
Он замирает. Потом медленно, очень медленно, поднимает лицо на меня. Взгляд из-под нависших седых бровей – тяжелый, недовольный. Молча нажимает кнопку. Экран гаснет.
Он кладет устройство на низкий столик рядом с креслом. Стук стекла о дерево – негромкий, но отчетливый, как точка в конце фразы: «Опять ты ко мне лезешь».
Между нами – пропасть из прожитых лет, невысказанных обид, угасших чувств. Любви давно нет. Осталась привычка. Ирритация. Усталость. Холодность, которая пропитывает каждый жест, каждый взгляд.
В это мгновение в гостиную бесшумно вплывает Анфиса, наша домработница. Невысокая, седая, в безупречно чистом фартуке.
Она ставит перед каждым из нас на столик фарфоровую чашку с дымящимся черным кофе.
Следом появляются маленькие тарелочки. На них – золотистые оладушки, еще теплые, источающие сладковатый запах жареного теста.
Они щедро политы густым, темно-рубиновым ягодным джемом, который блестит, как запекшаяся кровь.
Анфиса кладет крошечные серебряные ложечки, кивает и так же бесшумно исчезает, растворившись в полумраке коридора.
Я жду, пока шаги совсем затихнут. Кофе парит, обжигая лицо влажным теплом. Виталий берет свою чашку, осторожно отпивает маленький глоток. Его лицо непроницаемо. Он не смотрит на меня. Смотрит куда-то в пространство над моим плечом. Ждет.
Вновь смотрю на него. На его морщинистое лицо, когда-то такое резкое и четкое, теперь обрюзгшее. На седые, поредевшие волосы.
На руки с проступающими венами и старческими пятнами, лежащие на подлокотниках кресла. В его позе – вся усталость мира и полное отсутствие желания быть здесь, со мной, но куда он денется?
Если мы не развелись с ним сорок лет назад, то и сейчас не станем.
Мы доживаем.
— О чем ты хотела поговорить, моя дорогая?
Голос его глух. В нем нет ни капли тепла, ни тени искреннего интереса или беспокойства. Только тупое, сонное раздражение. В горле пересыхает. Кофе стоит нетронутым.