Страница 35 из 44
— Сейчас я должен быть здесь, — говорю я ровно, не отпуская его локоть. Чувствую под пальцами тонкую кость, дрожь, идущую изнутри. Как будто держу не человека, а мумию, что ожилла. — Рядом с вами. Мира попросила..
Он замолкает. Его дыхание — прерывистое, с присвистом. Он больше не рвется вперед. Просто смотрит. Как завороженный. Как обреченный.
Вот калитка со скрипом распахивается. И появляется.. она. Тощая, высокая, сутулая.
Серая кожа, обтянувшая острые скулы, короткие седые волосы, торчащие неопрятно.
Лицо — карта прожитых неудач, каждая морщина — глубокий шрам.
Ничего. Ничего от той женщины, которую, наверное, когда-то видел Александр. Ни тени былой привлекательности, того огня, что мог сводить с ума женатых мужчин. Обычная бабка. Измученная, злая, с визгливым голосом, который ветер доносит обрывками:
— ..сейчас зятя позову!
Я смотрю на нее. Потом перевожу взгляд на Александра рядом. На его седую, еще густую, но безжизненную шевелюру, на глубокие складки у рта, на трясущиеся руки, которые он пытается спрятать в карманы.
Этот старик.. и та старуха..
Они? Они крутили страстный роман? Теряли голову? Рисковали? Ради этого? Ради того, чтобы сейчас, через десятилетия, стоять по разные стороны дороги — он, разбитый и жалкий, она — орущая и истеричная?
Какая нелепость. Какой ничтожный итог.
Где та страсть? Где тот накал? Где самодовольное упоение грехом?
Выветрилось. Высохло. Осталась только дряблая кожа, седина и горечь.
Возраст не просто отнял силы. Он содрал с них всю шелуху иллюзий, всю показную браваду, оставив голую, неприглядную суть: два старых, несчастных человека, связанных когда-то грязным поступком, который теперь, в старости, не приносит ничего, кроме стыда или равнодушия.
В груди у меня что-то сжимается. Не осуждение. Не злорадство. Какое-то тягучее, тошнотворное недоумение.
И.. жалость.
Глубокая, бесполезная жалость. К ним обоим. К этой женщине, кричащей у калитки.
К Александру, чье дыхание сейчас похоже на предсмертный хрип. Они заперты заперты в клетке своего прошлого.
Ни повернуть время вспять, ни вырвать страницы. Ничего не исправить. Ничего не изменить.
Их итог — вот он. Этот унылый пригород, этот визг, эта немощь и сожаления.
Александр резко поворачивает ко мне голову. Его взгляд, мутный от влаги цепляется за мое лицо.
— Что? — сипит он. — Что ты так смотришь? Осуждаешь? Жалеешь старого кобеля?
Я не сразу нахожу слова. Ветер бьет в лицо. Где-то далеко гудит грузовик.
— Я смотрю.. — начинаю я тихо, глядя куда-то поверх его плеча, на ветки дерева, — и думаю.. что я сам мог прийти к такому же итогу.. мы с Мирой могли..
Александр вздрагивает, будто его ударили. В глазах мелькает то ли злость, то ли отчаяние. Он отводит взгляд, его челюсть напрягается, кадык резко дергается.
В нем — только стыд, только сожаление.
Этот старик не ждет от будущего ничего, кроме немощи и молчаливых вечеров.
Жить с осознанием того, что ты просрал жизнь, любовь жены.. Это же пытка. Ежедневная, медленная пытка. Не жизнь. Доживание.
— Нет, — вырывается у меня хрипло, почти неосознанно. — Нет. Я не хочу так. Александр смотрит на меня. Молчит. Но в его взгляде теперь — не злоба, не обида. Какая-то странная, почти братское, усталая понимание. Он кивает. Только один раз. Коротко. Как будто говорит: «А я не думал, что так будет».
Я вижу в Александре свое возможное будущее. Вижу Пашу, каким он мог бы стать. Старика. Седеющего, с потухшим взглядом. Которого не любит жена Который оглядывается на прошлое и видит только гору мелких предательств, эгоизма, сиюминутных слабостей. Который ничем не гордится.
Этот старик не ждет от будущего ничего, кроме немощи и молчаливых вечеров.
Жить с осознанием того, что ты просрал жизнь, любовь жены.. Это же пытка. Ежедневная, медленная пытка. Не жизнь. Доживание.
— Нет, — вырывается у меня хрипло, почти неосознанно. — Нет. Я не хочу так. Александр смотрит на меня. Молчит. Но в его взгляде теперь — не злоба, не обида. Какая-то странная, почти братское, усталая понимание. Он кивает. Только один раз. Коротко. Как будто говорит: «А я не думал, что так будет».
Мира отходит от калитки и от своей биологической матери, которая угрожает ей полицией.
Она не узнала в ней родную кровь и даже не подумала, что это может быть та ее дочь, которую она продала.
Но у меня нет ярости и злости. Только липкая и противная жалость.
Шаги Миры по сухому асфальту гулкие, решительные.
Плечи расправлены, подбородок высоко. Она идет к нам.
К своей жизни, которую она отвоевала. Я отпускаю локоть Александра. Моя рука онемела от напряжения.
Рядом со мной — жалкая тень былого хищника, и чувствую не презрение.
А ледяной, всепроникающий страх перед старостью, в которой не будет ничего стоящего.
Мира приваливается к капоту и скрещивает руки на груди и смотрит себе под ноги.
И я понимаю, что она меня спасла.
У меня есть шанс избежать сожалений и глухого отчаяния в старости.
49
Шаг. Асфальт хрустит под подошвами. Мира уходит к моей машине, ее спина немного сутулится. Я понимаю, что ей сейчас больно.
Еще один шаг.
Расстояние между нами – всего несколько метров, но это – самая настоящая пропасть боли.
Шаг.
Уверенный, твердый. Я должен нагнать не ее тело, а то, что сейчас утекает из нее – надежду, силы, веру в лучшее.
Я ускоряюсь.
Моя рука настигает ее. Решительно хватаю Миру.
Пальцы смыкаются чуть выше локтя, через тонкую ткань ее скромного платья.
Мира вздрагивает, пытается вырваться слабым, почти незаметным движением. Неосознанно.
Я притягиваю Миру рывком, но так, чтобы не причинить боли. Она разворачивается ко мне по инерции, и в следующее мгновение она прижата ко мне.
Я обнимаю ее – крепко, так крепко, будто хочу защитить от всего мира, от боли, от времени.
Одна рука – на ее спине, ладонь чувствует каждый позвонок сквозь ткань, другая – сжимает ее плечо. Она не сопротивляется. Словно все силы ушли. Ее лицо утыкается мне в грудь, прямо в область сердца.
Слышу глухой звук – не плач, а стон в ткань моей рубашки.
Сначала ее руки просто касаются моих боков. Пальцы цепляются за складки рубашки. А потом.. потом они обвивают меня. Судорожно, отчаянно.
Ее новый выдох – не всхлип, а целая буря отчаяния, сотрясающая нас обоих.
И я сжимаю мою бывшую жену сильнее.
Я боюсь, что она сейчас она разобьется. Сейчас рассыплется на тысячу осколков, и я не смогу собрать.
Не смогу. Я прижимаю ее так, что, кажется, наши кости скрежещут и идут трещинками.
Прижимаюсь щекой к ее макушке. Вдыхаю запах ее волос – терпкую лаванду и немного весенней травы.
Сердце колотится где-то в горле.
Я сейчас сам распадусь на тысячи осколков.
— Я рядом, Мира, – шепчу прямо в ее непослушные пряди, голос хриплый от нахлынувшего комка. – Я рядом.
Она не отвечает. Она начинает рыдать. Громко, отчаянно, разрывающе. Каждый всхлип отзывается в моей груди вибрацией. Каждое содрогание ее тела в моих руках – удар по сердцу. Я вслушиваюсь.
Впитываю. Этот хриплый стон, этот надрыв, этот звук абсолютной беспомощности. Запоминаю этот момент навсегда.
Человеку нужен человек.
Мысль проносится ясно и быстро. Вот он. Основа всего.
Не деньги, не власть. Просто – другой человек в нужную секунду, когда весь мир предал.