Страница 32 из 44
Накрываю лицо руками. Ладони шершавые, пахнут лекарственной пылью от разбитых таблеток. Глубокая, рвущая грудь вина. Она жжет изнутри, как кислота.
— Прости, Вика. Я был плохим мужем.
Шепчу хрипло, в ладони. Слова тонут в тишине коридора. И слезы – горячие, постыдные, мужские слезы – пробиваются сквозь пальцы. Соленые на губах.
Легче умереть. Честно. Прямо сейчас. Чем жить с этим осознанием всей своей подлости, прожитых впустую лет, сожженного доверия.
Может, потому мужики и дохнут раньше баб? Грешили больше. А потом приходит расплата – не инфарктом, нет. Виноц. Она заполняет все. Не дает вдохнуть полной грудью. Каждый вдох – с усилием, с болью от этой.. этой правды о себе.
Но наша дочь Мира вырвалась. Громко, скандально, с дикими возмущениями разорвала свой порочный круг.
Сказала «нет» мужскому скотству. У нее получилось. Она спасла себя. Себя и Пашу. Паша сейчас задумается и может остановиться, оглядеться, задуматься..
А мы с Викой.. Мы застряли. Осталось только доживать. Сидеть по разным комнатам в этом огромном, холодном доме, полном дорогих безделушек и лепнины. И вспоминать. Бесконечно вспоминать прошлое. Жалеть. Тосковать по тому времени, когда еще можно было все исправить.
У меня был шанс. Множество шансов быть другим, но я их просрал. Самодовольно и высокомерно. Просрал.
Тишина за дубовой дверью все так же абсолютна. Я сижу на холодном полу, прислонившись к двери затылком и вытираю жалкие стариковские слезы.
А в роскошном полумраке коридора пахнет пылью, дорогим деревом и строгим ледяным парфюмом моей жены.
— Прости меня, Вика.. Прости.. Я был плохим мужем..
45
Пальцы дрожат, когда застегиваю последнюю пуговицу на простом льняном платье. Сдержанный беж – ничего яркого, ничего вызывающего.
Не свидание же, в конце концов. Хотя это предательское щемящее чувство под ложечкой, это учащенное биение сердца – все как тогда, перед первым свиданием с Пашей.
Глупость! Отгоняю мысли прочь, резко проводя ладонью по бедру, будто стирая пыль. Прошла любовь, прошла боль.
Мы теперь.. а кто мы? Родственники? Друзья?
В спальне пахнет лавандой из шкафа и легкой нотой моих духов – свежая травка и цитрусовая кожура.
Стараюсь дышать ровно, глядя в зеркало. Лицо бледновато, губы поджаты. Наношу чуть румян.
Волосы, темные и непослушные, просто стягиваю в тугой хвост у затылка. Никаких украшений. Только маленькие сережки-гвоздики. Простота.
Не стану я наряжаться ради той, кто меня однажды кинула.
До меня долетаю приглушенные звуки открывающихся ворот
Сердце колотится.
Паша приехал раньше? Бросаю пудреницу на туалетный столик, едва не опрокинув флакон с лосьоном, и шагаю к окну.
Все же спотыкаюсь о край ковра от волнения. Выругиваюсь под нос.
Это не свидание!
Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, затаив дыхание.
Въезжает.. «Мерседес». Но не Пашин.
.Мой желудок сжимается в холодный комок. Это папа. Зачем? Сейчас? Недоброе предчувствие ползет по спине мурашками.
Накидываю на плечи тонкий кардиган – внезапно стало зябко.
Через минуту спускаюсь по широкой мраморной лестнице быстро, почти бегом, стуча каблуками по холодному камню. Распахиваю тяжелую дубовую дверь и выхожу на крыльцо. Утренний воздух влажный, пахнет влажной листвой и бензином.
Папа уже идет по дорожке к дому. Шагает медленно, неторопливо, с той самой старческой вальяжностью, что граничит с презрением ко всему вокруг. Высокомерие – его вторая кожа.
Чувствую, как в моей груди поднимается раздражение. Я его не ждала.
Безупречен. Как всегда. Твидовый костюм цвета мокрого асфальта, идеально сидящий на еще крепкой, но уже не молодой фигуре. Белоснежная рубашка, галстук с едва уловимым узором. Седые волосы – не просто причесаны, а выложены волосок к волоску. Лицо – маска равнодушия, но глаза.. глаза острые, злые, как у хищной птицы. Губы тонко поджаты в знакомую жесткую складку.
— Папа? — Голос вырывается резче, грубее, чем хотелось. — Зачем приехал?
Он останавливается у подножия лестницы, в двух шагах от мраморных ступеней. Смотрит на меня снизу вверх. Все то же снисхождение. Все та же легкая, едкая ухмылка тронула уголки его губ.
— Доброе утро, Мира, — он здоровается и цыкает. — Отцу нельзя навестить любимую дочь? Что, мне направлять к тебе официальный запрос каждый раз?
— Сейчас не время, папа, — отвечаю коротко, стараясь держать тон ровным. — У меня.. дело. Жду Пашу.
Вижу, как его брови, еще густые, седые, резко взлетают вверх. Он замирает. Молчит. Секунды тянутся.
В саду птичка поет.
Пятнадцать секунд.. двадцать.. Он переводит взгляд на ворота, потом обратно на меня.
— Паша? — переспрашивает он, и в голосе впервые за сегодня – сбой, что-то неуверенное. — Приедет? Сюда? Зачем?
Терпеливый, усталый вздох сам вырывается из груди. Объяснять ему.. Но придется.
— Он отвезет меня, — говорю четко, глядя ему прямо в эти злые, стальные глаза. — К биологической матери. Адрес дала его.. бывшая теща.
Его лицо, всегда такое контролируемое, искажается. Глаза расширяются, в них мелькает чистое, немое непонимание, а за ним – недоверие.
— Что?! — Он делает шаг вперед, к самой ступени. — С чего вдруг.. откуда..у нее адрес...Этой.. — он запинается, подбирая слово, и в его глазах вспыхивает знакомое презрение, — этой шалавы?! И откуда у твоей мамы этот адрес? — Голос повышается, становится резче. — Я сам не в курсе, где эта мразь сейчас обитает!
Меня передергивает от его тона. От слова «шалава». Сколько их таких «шалав» прошло через его жизнь?
— Жена всегда в курсе, папа, — произношу ледяно, подчеркнуто медленно. — Всегда. Даже если мужчина не помнит лиц, имен, не знает адресов.. Жена знает. Все.
Он замолкает. Резко. Будто слова мои вбили его в землю у подножия лестницы. Хмурится, его взгляд уходит куда-то внутрь, в прошлое, наверное, к тем самым «шалавам». Лицо каменеет. Снова между нами молчание.
Потом он внезапно, с какой-то старческой решимостью, делает два быстрых шага вверх по ступеням. Поднимается ко мне, на один уровень. Распрямляет плечи – вижу, как напрягаются мышцы спины под дорогим твидом, как он насильно сбрасывает с себя сутулость.
Подходит совсем близко. Запах дорогого фужерногоодеколона, старой кожи и чего-то лекарственного, едва уловимого бьет в нос.
Он щурит свои острые глаза, впиваясь взглядом в мои, пытаясь прочитать, понять. Найти уязвимость.
— Я поеду с тобой, — заявляет он твердо, без тени сомнения. — С тобой и Пашей. К ней.
— Зачем тебе это? — вырывается у меня. — Хочешь вспомнить былую страсть? Увидеть ту, что с легкостью бросила собственного ребенка? Поговорить по душам.
— Я хочу окончательно осознать свое фиаско, Мира, — говорит он тихо, хрипло. — Подвести черту. Итоги.
В его глазах – незнакомая мне тень.
Что это? Тоска? Отчаяние? Меня пробирает холодный ужас. Я сглатываю от нехорошего предчувствия.
— Ты.. — начинаю я, голос дрожит. — Уж не собрался ли ты помирать, папа?
Он коротко, сухо хмыкает. Не отвечает. Но в этом хмыканье, в том, как он отводит взгляд, как губы его подрагивают – я вижу ответ.
Вижу эту мрачную, леденящую обреченность. Она здесь, на его лице, в его позе. Я в шоке.
Не от жалости – от неожиданности, от оголенности этого чувства у человека, всегда носившего маску непробиваемости.
И в этот момент ворота вновь разъезжаются. Выруливает черный мрачный внедорожник Паши.