Страница 10 из 44
Через пару минут Павел врывается в дом, наполняя пространство резким запахом дорогого одеколона и холодного уличного воздуха. Его кожаные туфли гулко стучат по паркету, оставляя мокрые следы: видимо, наступил в лужу на дорожке перед крыльцом.
— Так, мама, я за тобой, — он подходит к Марии Николаевне, — достаточно ты пошалила.
— Я не поеду в дом престарелых! — она отбивается от него сумочкой, а затем смотрит на меня в ожидании моей защиты. — Мира, ты же ему не позволишь..
Вижу, как челюсть Павла напрягается, как пульсирует височная вена. Темная тень щетины ужесточают черты его лица.
— Мира.. — сипит моя свекровь в последней надежде.
14
— Мира.. Ты ему позволишь отправить меня в дом престарелых? — спрашивает моя свекровь.
Ее глаза, еще недавно метавшие молнии, теперь полны отчаяния и мольбы. Она цепляется за мое имя, как утопающий за соломинку:
— Мира..
— Паш, — мой голос звучит неожиданно твердо, хотя внутри все сжимается от предчувствия новой бури.
Я делаю шаг вперед, оказываясь между ним и Марией Николаевной. Запах его одеколона становится еще резче, почти удушающе.
— Ты что творишь?
Он криво усмехается, отчего шрам на его подбородке, обычно почти незаметный, проступает резче.
Это он получил камнем в детстве. Он был тем еще хулиганом: каждый день драки, каждый день приносил матери то синяки, то разбитый нос, то ссадины.
— Моя мать — теперь не твоя проблема, — он наклоняется ко мне, и его глаза вспыхивают черным гневом, — ты забыла? Ты теперь для нашей семьи.. никто.
Его слова бьют наотмашь. Мария Николаевна за моей спиной всхлипывает.
— И с моей матерью я сам разберусь, хорошо? — цедит сквозь зубы, внимательно и цепко вглядываясь в мои глаза. — Повторюсь. Не твоя проблема.
Да, старая карга — не моя проблема, но спокойно наблюдать, как этот лощеный, самодовольный индюк унижает мать я не могу. Это выше моих сил.
У нас с Марией Николаевной все сложно, но она хотя бы не стала замалчивать об изменах сына.
Да, она ждала от меня других действий, но ведь правду сказала. Отдала в мои руки власть над ситуацией, а вот моя бы мама все скрыла.
Так что..
— Я никуда не поеду! — голос почти бывшей свекрови вновь обретает металлические нотки, но в них уже нет прежней уверенности, лишь голый страх. — Мира, скажи ему! Он не имеет права!
— Никуда она не поедет, — повторяю я слов свекрови и с угрозой прищуриваюсь, — у тебя совсем совести не осталось? — сердце колотится где-то в горле. — Она же твоя мать. Она.. — медленно выдыхаю через ноздри твою бессовестную задницу мыла..
Близсоть Павла давит. Я почти физически ощущаю исходящую от него волну холодной ярости.
Но за спиной – Мария Николаевна, которая тихонько тянет меня за рукав блузки, ее пальцы холодные и дрожащие. Ее молчаливая, отчаянная просьба о защите перевешивает страх перед гневом Павла.
— Что, хочешь оставить ее у себя? — хмыкает Паша.
Тяжелый аромат древесного одеколона Павла смешивается с запахом старой кожи и лекарств, исходящих от Марии Николаевны. На языке — горький привкус адреналина.
В рожу ему расцарапаю, если он сейчас посмеет мою почти бывшую свекровь хоть тронуть пальцем.
Да, она противная старушка. Да, мы с ней не раз цапались. Да, она часто говорит мне гадости. Да, она считает меня непроходимой дурой, но я выбираю ее сторону. Я буду бороться за эту гадкую старую ведьму.
Ей не место в доме престарелых, потому что очень жалко персонал и других старичков. Мария Николаевна их всех сожрет, косточки обглодает и потребует еще.
— Да, если она тебя не нужна, — четко и медленно проговариваю каждое слово, — то она останется у меня.
Взгляд не отвожу, а бровь Павла ползет еще выше, но затем его глаза сужаются. Он не верит мне.
Он медленно проводит языком по зубам, словно пробуя на вкус мою дерзость.
— Ты серьёзно? — его голос — низкий, почти шёпот, но в нём слышится вибрация недоверия.
За спиной Мария Николаевна замирает. Её прерывистое дыхание горячими волнами обжигает мою шею:
— Я никуда не поеду.
— Абсолютно, — мои пальцы сжимаются в кулаки. — Ты ее не заберешь. не имеешь никакого права.
Павел делает шаг вперёд. Его рука поднимается — медленно, почти нерешительно — и вдруг резко хватает меня за подбородок.
— Очень любопытно? — его пальцы горячие и шершавые, пахнут кожей и чем-то металлическим. — Мира, а как ты меня остановишь?
Я не отвожу взгляд. Его пальцы сжимаются сильнее. Боль пронзает челюсть, но я не моргаю.
— Оформлю опеку над твоей матерью, — шиплю в его лицо, а он на вдохе вдыхает мой выдох.
— Моя мать, — он наклоняется еще ниже, словно хочет меня поцеловать. — Тебя сейчас мастерски одурачила, — расплывается в улыбке.
— Что? — не понимаю я.
— И надо же, — ухмыляется, — ты умеешь не быть размазней.
Отпускает мой подбородок и похлопывает меня по щеке:
— Это было мило.
— Ну, — Мария Николаевна чинно шагает к дверям гостиной, — не все так плохо, как я думала, — оборачивается на меня через плечо, — я тебя прощаю.
— Завтра встреча с адвокатами, — напоминает Паша, поправляя ворот рубашки, — пришлю за тобой водителя в одиннадцать.
Разворачивается и следует за Марией Николаевной и у дверей гостиной оглядывается с усмешкой:
— Наши дети тебе хоть немного поставили мозги на место.
15
— И что это было, мам? — спрашиваю я.
Голова гудит.
Сначала моя мать скормила Мире фотографии, по сути, натравив бешеную истеричку на меня, а затем провернула глупую поездку к моей почти бывшей с криками, что я отдам её в дом престарелых.
Причём перед своим визитом сама же потребовала меня забрать от Миры, а если я не приеду, то она не даст мне спокойного житья.
Короче, всё это представление со слезами, испуганным шёпотом и решительностью Миры было срежиссировано для меня.
Только для чего?
Чтобы я смягчился? Чтобы я передумал о разводе?
— Я против вашего развода, — мама натягивает на сухие худые ладони перчатки из тонкой телячьей кожи, — ну, не совсем уж она дура, Паша.
Точно.
Это представление было, чтобы я притормозил с разводом, ведь какая у меня смелая жена. Выступила в защиту моей мамы. Выступила за семью.
Конечно, сначала опозорила меня и себя, но это же мелочи. Я должен это проглотить.
Надоело.
Мира надоела.
И уже два года назад мне было душно с ней в браке. Уныло, муторно. Как в болоте, но я решил, что надо сохранить семью, что разводы в нашей семье не приветствуются.. к чёрту.
— Я, конечно, думала, что она схитрит с тобой и этими фотографиями, — мама на заднем сиденье вздыхает и с осуждением откладывает сумочку в сторону. — Вы все гуляете. Вас всех в определённом возрасте тянет на сторону.. Вам всем жена родная однажды кажется надоедливой и противной..
— Мам, прекрати, — медленно выдыхаю я, — не испытывай моё терпение. Наш развод — дело решённое.
Мама громко цыкает, высказывая мне своё недовольство. Почему она так завелась? Я бы не сказал, что между Мирой и моей мамой была какая-то близкая дружба или любовь.
Или это сейчас в ней говорит женская солидарность.
— Мужчины твоего статуса и уровня не разводятся..
Мама поправляет жемчужное колье, и оно холодно поблёскивает в полумраке машины.