Делец

Директор опустил глаза. Вздохнул, чувствуя, как предательски дрожат пальцы.

— Боюсь только, дорожка у него совсем кривая. С улицей знается. Кровь там, грязь, бандиты… Словно зверь иногда. Но ведь это ради нас. Для спасения приюта.

Анна Францевна едва заметно подалась вперед. Тонкие губы изогнулись в горькой, понимающей ухмылке.

— Кривая дорожка? — Она понизила голос. В тесном пространстве кареты он зазвучал опасно, как шелест клинка. — Запомните. В Петербурге прямые пути ведут исключительно на кладбище. А кривые — в министерские кабинеты. Если, конечно, уметь по ним ходить.

Владимир Феофилактович вскинулся. Ему отчаянно захотелось обелить своего спасителя, смыть с него, то что он не подумав сказал.

— Он к свету тянется! — выпалил он, забыв о субординации. — Вот у вас же просил уроки этикета. Манерам просил обучить! Торговым делом интересовался и наукой.

Советница замерла. Стук копыт словно затих. Пальцы в черных кружевных перчатках перестали отбивать такт по бархату подлокотника. Она медленно, очень нехотя повернула голову. В потухших глазах аристократки вспыхнул ледяной, хищный пожар.

— Манеры? — Она буквально попробовала слово на вкус. — Торговля?

Ее губы растянулись шире.

— Любопытно. Чрезвычайно любопытно.

Экипаж резко остановился. Лошади всхрапнули, ударив подковами по камню.

Анна Францевна приблизила свое лицо к директорскому. Густо пахнуло мускусом.

— Слушайте меня внимательно, Владимир Феофилактович, — скупо проговорила она. — Вы — директор. Следите за дисциплиной и считайте крупу.

Она выдержала паузу, намертво вбивая приказ в его сознание.

— А мальчиком… мальчиком займусь я. Такие самородки не должны пропадать в навозе.

Дверца распахнулась — и морозный воздух ударил в лицо. Анна Францевна вышла первой, даже не взглянув на поданную лакеем руку. Директор вывалился следом. Ноги дрожали его и путались в полах длинного сюртука.

Утро началось со стонов.

Упырь попытался перевернуться на другой бок и тут же зашипел сквозь зубы.

— Твою мать… — выдохнул он, судорожно хватаясь за ребра.

С соседней койки донеслось глухое кряхтение. Кот с трудом сел. Его лицо представляло собой один большой лилово-желтый синяк. Здоровый глаз мутно щурился от тусклого света, пробивающегося сквозь грязные чердачные окна. Васька просто тихо скулил, уткнувшись разбитым носом в жесткую подушку. Спица баюкал забинтованное ухо, раскачиваясь из стороны в сторону. Шмыга был с такой же синей рожей, как и Кот.

Инвалидная команда.

Бяшка молча и сочувственно смотрел на всех.

В дальнем углу зашевелился Яська. Этот, в отличие от остальных, хорошо выспался и, судя по всему, чувствовал себя весьма неплохо. Мелкий бодро потянулся, сладко хрустнув суставами, и с откровенным интересом оглядел побитую гвардию.

— Ну вы и клали, — звонко выдал он, уперев руки в бока. — Чисто мясной ляд на лынке.

Кот слабо замахнулся на него ботинком.

— Заткнись, малявка. И так тошно.

— А я сто? Я нисего. — Яська ловко увернулся и ехидно хихикнул. — Я челдак белег. А вы ложи не сбелегли.

Откинув жесткое одеяло, я встал. Подошел к ведру, поплескал в лицо холодной водой и растер щеки полотенцем. Внизу, под половицами, уже гудел улей: хлопали двери, топали ноги.

Здесь, на чердаке, повисла тишина, как только я развернулся к парням. Шутки кончились. Мелкий тут же стер ухмылку и забился обратно в угол.

— Бяшка.

Шустряк мгновенно возник передо мной. Я критически окинул его взглядом: волосы уже начали отрастать, превратившись в ежик.

— Идешь на Апрашку. Гуляешь. Дела у тебя три. Первое — слушаешь, не роют ли землю по твою душу. Второе — ищешь точку, к кому с товаром встать можно. Третье — аккуратно спрашиваешь про Антипыча. Главное правило — не отсвечивать. Только уши грей. Понял?

— Сделаю, Сеня. Знакомцев много, есть у кого спросить, — Бяшка серьезно кивнул и юркнул к люку.

Я перевел тяжелый взгляд на избитых пацанов.

— Валяться не дам. Займетесь делом.

Кот подобрался, превозмогая боль в теле.

— Свинец у нас есть. На улице сделаете печь и нальете мне кругляшей. Размер — ровно с двугривенный. Точь-в-точь. Штук сорок. Чтобы по весу походили и в руку ложились как настоящие.

В единственном открытом глазу Кота мелькнула догадка.

Парни зашевелились, заскрипели зубами, зашипели, но начали подниматься.

— Васян. Задержись.

Остальные побрели к спуску в приют. Здоровяк замер, нервно сглотнув. Я подошел вплотную.

— Вспоминай, — проговорил я тихим, режущим воздух голосом. — Куда отвезли Рябого с Пелагеей? Мне нужен точный адрес. Дом. Этаж. Дверь.

— Мясная улица, дом 12, облупленный такой. На Коломне. Вход с черной лестницы. — Васян заговорил быстро, напрягая память до предела. — Третий этаж. Дверь левая от лестницы. Там засов тяжелый лязгал.

— Ладно, иди, — хлопнул я Васю по плечу, и он скривился.

Сам же полез под матрас, достал оружие и кобуру, надел ее и сунул туда «Смит-Вессон», а «Адамс» убрал обратно к арсеналу. После чего накинул пальто и сошел с чердака в приют. Там уже вовсю гремели мисками — время завтрака. В коридорах висел запах разваренной сечки.

Я нырнул в кухню. Из огромных котлов валил пар, Даша с девчонками там что-то мешала. Я перехватил со стола край горбушки — жесткой, пахнущий печью, — и впился зубами в хлеб прямо на ходу, возвращаясь на чердак, а там и через черный ход в проулок.

Петербург встретил меня колючим, серым рассветом. Мороз кусал за щеки, заставляя двигаться быстрее.

На углу я дождался конку. Наконец медленно подкатил тяжелый вагон, запряженный парой вялых кляч, и я запрыгнул на ходу, пристроившись на открытой задней площадке. Кондуктор, хмурый мужик в потертой шинели, протянул руку. Я молча сунул ему пять копеек, ловя на себе взгляд.

Город проплывал мимо грязными фасадами и обледенелыми витринами лавок.

Спрыгнул у моста я, не дожидаясь полной остановки. Мясная улица встретила криком извозчиков. Дом двенадцать нашелся сразу — зеленый, облупленный, словно больной лишаем.

Я нырнул в подворотню и нашел вход на черную лестницу.

Ступени — щербатые, скользкие от нанесенной с улицы жижи. Третий этаж. Пролет тонул в густом полумраке.

Вот и нужная дверь.

Я замер и прислушался: за дверью стояла тишина. Только где-то сверху надрывно, с захлебом плакал младенец.

Пальцы сложились в кулак. Два коротких удара. Пауза. Еще один — тяжелый, требовательный.

Внутри что-то глухо лязгнуло. Тяжелый засов с неохотой сдвинулся с места, подавая голос старым, несмазанным железом. Створка приоткрылась, явив полоску теплого света.

Передо мной предстала Пелагея. Ее было прямо не узнать, на пороге стояла опрятная, румяная баба в чистом переднике.

Она охнула. Всплеснула руками. Дверь распахнулась настежь.

— Батюшки! Спаситель наш!

Девка засуетилась, оттесняя меня в комнату.

— Проходи, касатик, проходи! Я ж щи только сняла, горячие!

— Как он? — Я перебил мягко, но жестко, отсекая суету.

Пелагея осеклась. Торопливо вытерла руки о передник.

— Оклемался, слава те Господи. Мясом обрастает. Садится уже. Третьего дня обложил меня по матушке, что бульон несоленый. Идет на поправку.

Я аккуратно отодвинул ее в сторону, шагнул в комнату.

Рябой полулежал на горе взбитых подушек, грудь была перетянута плотным льняным бинтом. Никакого сходства с тем куском гниющего, хрипящего мяса, который мы вытащили из больницы.

Я кивнул. Подцепил ногой тяжелый деревянный стул, развернул спинкой вперед и оседлал, скрестив руки на верхней перекладине. Сел вплотную к кровати.