Делец

Глава 5

Глава 5

Глава 5

— Владимир Феофилактович. Папку.

Директор встрепенулся. Трясущимися руками он протянул пухлую кожаную папку.

Пробежавшись по документам, я нашел план — тот самый, который мы рассылали возможным меценатам.

Плотные листы, исписанные убористым почерком директора, легли на полированный дуб перед хозяйкой.

Анна Францевна скользнула мутным взглядом по строкам и брезгливо поморщилась. Для тайной советницы благотворительность всегда пахла дорогими французскими духами на собраниях, где велись неспешные разговоры о судьбах бедных сироток. Сухие пункты какого-то делового плана вызвали у нее аристократическую тоску.

— Сборы? — Она устало прикрыла глаза, откинувшись на спинку кресла. — Арсений, после скандала с Мироном ни один приличный дом не даст нам ни копейки. Все двери закрыты.

— А нам плевать на приличные дома, — жестко припечатал я, ломая ее привычную картину мира. — Ваши сиятельные графы и князья отвернулись при первой же газетной сплетне. Зато купчина Прянишников — торгаш, мужик от сохи! — жертвует и рублем, и едой. Не побрезговал.

Я выдержал паузу, позволяя яду проникнуть в кровь.

— Вы позволите, чтобы какой-то лабазник из Гостиного двора оказался благороднее и смелее тайной советницы и всего вашего хваленого высшего света?

Сработало идеально. Бледные, землистые щеки попечительницы моментально залил гневный, лихорадочный румянец. Тонкие ноздри хищно раздулись. Удар по дворянской гордости пришелся в цель.

— Не бывать этому, — процедила она сквозь зубы, до побеления костяшек сжимая край кружевной скатерти.

— Вот именно. — Я уверенно ткнул пальцем в первый пункт на листе. — Приют больше не будет бездонной прорвой, сосущей деньги и ждущей подачек от светских снобов. Мы переходим на свой кошт.

Анна Францевна недоверчиво приподняла выщипанную бровь, но слушать стала жадно, подавшись вперед.

— Вот здесь — проект дачи. — Я постучал по бумаге. — На лето мы вывозим всех младших из Петербурга. Арендуем просторный дом или недорогую усадьбу где-нибудь в тихой губернии. Содержать там ораву обойдется в сущие гроши по сравнению со столичными ценами. Там свежий воздух, а значит, мы забываем про наш вечно переполненный лазарет, докторов и грабительские счета. Но главное — при доме будет земля. Мы заведем свой огород и скотину. Дети сами вырастят себе провизию на зиму. Естественно, под приглядом. Будут за собой ухаживать, кашу варить, портки стирать. Они больше не будут потерянными белоручками-нахлебниками.

Я перевел дыхание, не давая ей опомниться, и сразу перешел к следующему пункту:

— А старшие останутся в городе, в мастерских при приюте. Швейный цех у нас уже гудит, как растревоженный улей. Нашли заведующую, которая взялась за дело. Варвара обшивает всю ораву из старых запасов сукна, а скоро начнет кроить и на продажу, девочки помогают. Восстановили швейные машинки «Зингер», на них и шьют. Гальваника, слесарка… Мы будем делать деньги своими руками.

Я бросил короткий, приказной взгляд на директора:

— Владимир Феофилактович, подтвердите.

Учитель вздрогнул, словно его ударило током. Он торопливо водрузил на нос пенсне и, нервно промокая вспотевший лоб, зачастил:

— Т-так точно-с, Анна Францевна… План разобран по пунктам. Наш стряпчий, Марк Давидович, изволили весьма хвалить эту задумку… Содержание на даче будет стоить копейки, а мастерские должны дать первую прибыль-с…

Анна Францевна задумчиво коснулась губ кончиком пальца.

Но я видел по глазам: ей не хватало главного. Личного мотива.

Пора было забрасывать главный крючок.

Голос упал до интимного, вибрирующего полушепота. Дьявол-искуситель во плоти.

— А теперь подумайте, матушка, зачем все это нужно лично вам.

Она замерла. Я видел, как часто забилась жилка на ее бледной шее.

— Пройдет пять, от силы семь лет, — вбивал я слова прямо в ее подсознание. — Эти дети вырастут. И мы не вышвырнем их на улицу с тремя рублями казенных подъемных, как делают в других казенных богадельнях. Мы будем их вести дальше. Самых толковых за свой счет протолкнем в гимназии и институты. Крепких устроим в полицию. Хватких ссудим деньгами на открытие своей лавки. Через ваши оставшиеся связи посадим писарями в министерские канцелярии. Вы станете их покровительницей.

Я выдержал театральную паузу, позволяя картине развернуться перед ее внутренним взором.

— И все они будут помнить, кто дал им этот билет в жизнь. Кто вытащил их из грязи, кто помог выйти в люди. Вы получите свой собственный «закрытый клуб», Анна Францевна. Свою личную, преданную до гроба армию. Кому по службе помогли, кого в торговле поддержали — они все будут у вас в неоплатном долгу. У вас будут свои глаза, чуткие уши и верные руки в любом ведомстве этой империи. Вы станете могущественнее столичного губернатора.

Я заметил, как в ее мутных глазах вспыхнуло озарение, но следом мелькнуло сомнение. Аристократка-сноб, привыкшая к изящной, чистой благотворительности под звуки оркестра, все еще боролась внутри нее с этим прагматичным, почти купеческим, жестким планом.

— Думаете, так не принято в высшем свете? — Я без труда прочитал ее мысли и усмехнулся. — Черная работа, недостойная тайной советницы? Так мы сами зададим эту моду! Кому нужны эти ярмарки тщеславия? Казна считать умеет.

Я подался еще ближе, переходя на благоговейный, почти фанатичный шепот:

— Когда государство увидит, что вы взяли разоренный приют и превратили его в прибыльный, кующий верных, полезных империи людей, не прося при этом ни копейки… О, поверьте, это оценят на самом верху.

Я многозначительно поднял глаза к лепному потолку, истово, размашисто перекрестился и тихо, с искренним, неподдельным трепетом добавил:

— Боже, Царя храни… Представьте, Анна Францевна, если доНего дойдут слухи о вашей просвещенной экономии и государственном подходе. Те, кто сегодня брезгливо отворачивался, завтра будут выстраиваться в очередь, умоляя вас только взглянуть в их сторону.

Тишина в столовой стала оглушительной, густой, как патока. Лишь мерно, словно отсчитывая удары пульса, тикали тяжелые напольные часы в углу.

Анна Францевна сидела не шевелясь. Ее зрачки расширились так, что затопили радужку. Растоптанная, выброшенная на обочину светская дама только что осознала истинный масштаб игры. Ей предлагали не грязным сиротским домом управлять.

Ей давали власть и триумфальное возвращение на самый Олимп империи.

Я дал ей ровно десять секунд, чтобы насладиться вкусом грядущего величия. Ровно столько, чтобы амбиции пустили крепкие корни. А затем мягко выдернул из сладких грез обратно на грешную землю.

— Но это дело не одного года, Анна Францевна, — произнес я, откидываясь на спинку стула. — Нужно в первую очередь восстановить ваше доброе имя и получить такое влияние, чтобы ни одна столичная крыса больше не посмела вставлять вам палки в колеса.

Попечительница болезненно поморщилась, возвращаясь в реальность.

— Доброе имя? Влияние? — горько, надтреснуто усмехнулась она. — Арсений, мое имя вываляли в грязи. Из-за Мирона я стала посмешищем. У меня не осталось ни связей, ни веса в обществе. Нам не дадут и шагу ступить с таким прожектом.

— Вот именно. Поэтому просить милости мы не будем. — Я подался вперед и хищно, по-волчьи оскалился. — Чтобы вас снова начали уважать, матушка, нужно, чтобы вас начали бояться. Раз уж нас вываляли в грязи, значит, пришла пора пачкать чужие белоснежные фраки. Мы ударим первыми. И не трусливым шепотом в гостиных, а наотмашь. С газетных полос.

И, не дав ей возмутиться или испугаться, я резко, как следователь на допросе, обернулся к потеющему директору: