Страница 63 из 79
Аляльеву жаль не было. Он навестил меня у Серебрякова, разумеется, ничего не зная о ранении и полагая, будто я просто решил пожить у друга. К моменту его визита, собственно говоря, именно так всё уже и выглядело. Я полностью восстановился и чувствовал себя как никогда лучше.
— Люди болтают всегда, — заявил Кирилл Тимофеевич, сидя в гостиной. — Причём, болтают о самом худшем, что могут выдумать. Отступить, сдаться — значит, признать их правоту. Уж вам-то, Александр Николаевич, о сём должно быть хорошо известно! Вы сами подверглись такому остракизму, что страшно вспомнить. И что? Вышли в чистый плюс!
Я, разумеется, не сказал Аляльеву, что в плюс я вышел лишь потому, что все грязные слухи обо мне были порождены магией Ананке и, как следствие, довольно быстро развеялись, не имея под собой оснований. В данном же случае всё гораздо хуже. И мне очень интересно самому, как будут выходить в чистый плюс Аляльевы. Впрочем, в глазах Кирилла Тимофеевича горело пламя. Он всерьёз закусил удила и, должно быть, искренне верит, что и Стёпе это интересно.
Аляльев засиделся. Он сменил множество тем, охрип, погрустнел. Дело катилось к ужину. В конце концов Серебряков озвучил то, о чём думали все:
— Вас из дома опять выгнали?
— Что за постановка вопроса, Вадим Игоревич! Не выгнали. Я сам ушёл, не в силах терпеть гнусные выпады этой… мегеры. Ну да, вы меня раскусили. Я хотел остановиться, как прежде, у господина Соровского, но там нет, собственно, господина Соровского, а компрометировать его супругу я не посчитал возможным, хотя она бы, вне всякого сомнения, не отказала в приюте несчастному скитальцу, но приличия…
— Оставайтесь, — вздохнул Серебряков. — Искренне надеюсь, что моя семейная жизнь не станет похожей на вашу.
— Со своей стороны искренне надеюсь, что ваша семейная жизнь в самом ближайшем будущем состоится. То, что произошло на свадьбе, это какое-то безумие. Приписываю жаре. Помутнение! Впрочем, господа, отчего бы нам не употребить по капельке сливового сока перед ужином для, скажем так, укрепления аппетита?
На следующий день меня навестила вовсе уж неожиданная пара: Настя и доктор Снуль.
— Татьяна Фёдоровна нам по секрету рассказали, — шептала Настя, широко раскрыв от секретности глаза. — Мы — никому! Честное слово, я ни слова не сказала даже господину Прощелыгину! Как вы себя чувствуете, Александр Николаевич?
— Анастасия Анатольевна, вам пора бы уже запомнить, что я пули на завтрак ем. Что мне станет-то? Жив, здоров, гощу у друга. Всё хорошо. Вы, разумеется, останетесь на обед?
— Разумеется, останутся, если пришли, — сказал Серебряков.
— Разумеется, останутся, — подключилась матушка Серебрякова. — Как можно не отобедать с прислугой.
На неё никто не обратил внимания. Собственно, на неё уже давно никто не обращал внимания, и женщина тихо грустила, но не предпринимала попыток выступить с чем-то доброжелательным. Упрямо надеялась сломать систему и заставить весь мир смотреть на… мир её глазами.
И обед она проигнорировала, чем изрядно смутила доктора с Настей.
— Неприятно говорить, — сказал Серебряков, — но вы к аристократическому сословию не принадлежите. Ведёте вы себя так, как до́лжно, а посему все последствия вашего здесь присутствия, это лишь моя ответственность, мой выбор, моё желание. Предлагаю вам прекратить беспокоиться из-за отношения моей матушки. Отношение это направлено не на вас, а на меня, и мне с этим разбираться.
Прозвучало, на мой вкус, не очень вразумительно, однако гости этим удовлетворились.
После ужина подали чай с пряниками. Я свой пряник потрогал пальцем и отодвинул. Вкусный, зараза, но на ночь воздержусь. Кажется, после ранения у меня ещё и прорезался интерес к правильному питанию. Проклятый Леонид!
— Доктор, вот скажите мне, с точки зрения психологической науки…
— Слушаю вас внимательно, Александр Николаевич.
— Есть, предположим, человек, самовлюблённый до неприличия. Ради себя, любимого, готов весь мир стереть с лица земли, да только одно его беспокоит: никто тогда не будет им восхищаться. Ко всему этому, на беду, обладает огромными возможностями, богатством… И ведь жалко человека. Сам себя изводит, делает какие-то невероятные пакости, портит карму. Что самое грустное — не получает уже никакого удовольствия от жизни. Вся его жизнь — погоня за каким-то признанием, попытка заставить всех преклоняться. Самолюбование, самолюбование и ещё раз самолюбование. Как можно такого человека вылечить?
— Баба ему нужна.
— Доктор, вы меня расстраиваете. Что ж у вас, куда ни ткни, всюду баба?
— Не хотел говорить, Александр Николаевич, а всё ж таки скажу. Баба лежит в основе всего и она есмь ключ ко всему. Такому человеку, как вы описываете, прекрасно подойдёт скромная девица, глядящая на него влюблёнными глазами. Но! Если мы хотим пошатнуть его эгоизм, баба нужна совершенно другая. Эгоистичная и нарциссичная в ещё большей степени. А главное, такая, чтобы он сам пал к её ногам и облобызал ступни! Этакая Клеопатра. Меня за мои теории постоянно третировали, а я продолжаю считать, что девиации нужно ломать и ломать жестоко, вышибать клин клином!
— Отчего же, доктор. У вас весьма хорошие теории. Про ступни выразительно сказали, у меня аж мурашки по спине… Спасибо вам! Идейка одна появилась. Вадим Игоревич, можно вас на два слова?