Цари земные

Когда Прасковья подошла ко мне, заговорила Кунгурцева. В своей обычной задумчивой манере она сообщила, что, вообще-то, в её жизни не было мужчины лучше, чем Александр Николаевич Соровский, и она не видит смысла менять шило на мыло. Разумеется, она понимает, что жить со мною в качестве третьей жены — это нонсенс, перебор, но и довольствоваться меньшим она не будет, а потому выбирает ничего. Вещи Дмитриева пришлёт ему по почте.

Скандал вышел страшный. Прасковью пришлось действительно забрать домой. Цинично вернуться в домик, арендованный для неё Серебряковым, сделалось невозможным, а я, в свою очередь, не мог оставить девушку на улице, тем более, что погода начала портиться, да и серебряковская родня могла её запросто линчевать.

Дома мы с нею тщательно поговорили, но закономерно не добились ничего большего. Судьба, любовь — и как хотите. Хотите — гоните. Будет, значит, у крыльца лежать, как собака.

Сторговались на том, что пока Прасковья будет считаться гостьей, а там посмотрим. И не успел я препроводить её в гостевую комнату, как примчался Дмитриев. Он даже не стал бить мне морду, сразу огорошил новостью: Серебряков стоит на крыше дома и замышляет недоброе по отношению к себе. Пришлось тут же сломя голову нестись спасать друга, и вот мы здесь, на крыше, под проливным дождём.

— Не подходите ближе, Александр Николаевич.

— Да я всего лишь пытаюсь «Зонтик» на вас распространить! У меня магических умений не хватает его расширять.

— Что толку с вашего зонтика? Мы уже вымокли.

— С ним комфортнее.

— Комфорт! Скоро меня постигнет вечный комфорт. Чего ради вы меня хотите спасти, Александр Николаевич? Друзьями нам всё равно не быть. Я утратил и друга и жену в одночасье.

— А если я скажу вам, что ничего вы не утратили?

— Бред, Александр Николаевич, и вы сами видите, что сие есмь бред!

Я закрыл глаза, сосчитал до пяти.

— Не бред. Прасковью Ивановну околдовали.

— Не смешите. Кто бы мог это сделать? Да и как? Чтобы дать ей зелье, нужно было… Я не знаю, что! Она сидела в своём доме, ни с кем не общалась. Вы выдаёте желаемое за действительное.

— Не было никакого зелья. Это — магия Ананке. Зиновьев.

— О! Так Зиновьев теперь — маг Ананке⁈ — Серебряков расхохотался. — Что ещё за нелепицы выдумаете вы, чтобы убедить меня опустить револьвер? Уберите свою глушилку и оставьте меня один на один со стихией, Александр Николаевич!

— Зиновьев маг Ананке с самого детства. Помните рассказы Вовка? Именно так он устранял конкурентов. Ананке, иногда — Килька.

— Ну, допустим, — нехотя признал Серебряков. — Но теперь?.. Зачем ему это? Что ему до Прасковьи Ивановны?

— Чтобы достать меня! Мы с ним враги. Весь этот спектакль нужен исключительно ради того, чтобы уничтожить меня. Если вы сейчас убьёте себя, это убьёт и меня, как вы не понимаете!

— В вашей гипотезе есть один существенный изъян, Александр Николаевич, — грустно улыбнулся Серебряков, шевельнув мокрыми обвисшими усами. — Зачем ему громоздить такую схему, если он мог бы просто раздавить вас магией Ананке?

— Не мог.

— Почему же?

Я закрыл глаза и сосчитал до десяти.

— Потому что я сам — маг Ананке.

Серебряков вздрогнул.

— Мы с ним не можем воздействовать друг на друга. Проверяли.

— Постойте…

— Мы с ним заключили также пакт, запрещающий вредить друг другу и своим близким. Но понятие вреда было там расписано слишком конкретно, и вот что он устроил. Он ведь своим воздействием никого не убил, не покалечил. И даже то, что вы сейчас собираетесь сделать, лишь ваш выбор. Ну вот, Вадим Игоревич, свершилось! Вы знаете мою, пожалуй, самую страшную тайну. И я доверяю её вам потому, что продолжаю считать вас своим другом! Вместе мы найдём решение!

Серебряков опустил револьвер, задумчиво на него посмотрел. Сверкнула молния, грома не последовало — я глушил все внешние звуки. Вспышка поэтому казалась какой-то спокойной, умиротворяющей, будто бы знаменующей окончание кризиса.

— Вы мне нужны, Вадим Игоревич, — сказал я. — И в грядущей борьбе, и в последующей жизни.

— Прасковья…

— Прасковья Ивановна очень скоро придёт в себя. Помните Догадкиных? Чтобы вывезти их из загородного дома, Зиновьев тоже применял магию Ананке. Госпожа Догадкина захотела уехать и преисполнилась ко мне неприязни. Но вы ведь видели её тогда, на отдыхе! Не так много времени прошло, а она как будто забыла об этом помрачнении.

— И вы хотите сказать, что с Прасковьей Ивановной произойдёт то же са…

Правая нога Серебрякова скользнула. Он взмахнул руками, как дирижёр, и грянулся всем телом о крышу. Как будто невидимое чудовище схватило его за лодыжку и потянуло вниз. Будто змея, метнулась следом мокрая верёвка.

— Диль! — крикнул я.

Фамильярка рванулась на подмогу. Грянул выстрел — Вадим Игоревич машинально спустил курок. Фамильярка вздрогнула.

— Тащи его! — приказал я, поморщившись, и сел на мокрую крышу.

Серебряков успел соскользнуть. Попытался зацепиться за край крыши, но пальцы не удержались, и он полетел навстречу неминуемой гибели.

К счастью, Диль успела вовремя. Держась за крышу одной рукой, другой она схватила Серебрякова за воротник пиджака и рванула вверх. Буквально вышвырнула его обратно — Серебряков приземлился с грохотом, заменившим пропущенный раскат грома.

— Хозяин! — Перепуганная фамильярка бросилась ко мне. — Хозяин! Хозяин!!!

— Хозяин, хозяин, — проворчал я, испытывая в этот страшный час одно лишь кромешное раздражение, как будто меня ужалила оса, от которой я уворачивался и убегал целый час. — Хватит паниковать. Леонида сюда. Мгновенно!

Диль исчезла. Вадим Игоревич, ниже по течению, приподнялся на руках и уставился на меня. Молнии сверкали одна за другой, не оставляя тьме ни шанса.

— Александр Николаевич… Как же…

— Так бывает, когда без толку размахиваешь оружием, Вадим Игоревич. А ведь день начинался так хорошо… И всё под откос, всё вообще. Всегда знал… что не надо выходить из дома. Сидел бы спокойно, читал… И…

Я не договорил. В глазах потемнело, и я куда-то провалился.