Там леший бродит

Горе-помощница зашипела, словно кошка, но отступила. По крайней мере, на какое-то время. За время нашего знакомства я научился определять настрой Дуси по её маленьким вечно бегающим глазкам. Сейчас они искрились охотничьим азартом, а это значило лишь одно — кикимора вернётся, как только её оппонент ослабит бдительность. Но и Кузьмич был не лыком шит. Так что они оба встретили достойных соперников в лице друг друга. Главное, чтобы не бедокурили сверх меры.

— Дуся, сваргань чего перекусить, будь добра, — попросил я кикимору, чтобы ненадолго отвлечь ее от царевны.

Кузьмич обреченно застонал уже предвидя неизбежное. Я тоже знал, чем все закончился и проводил воодушевленную кикимору взглядом. Тут же с кухни раздался грохот. Домовой отправился туда, чтобы наводить порядок. Поругавшись с Дусей, они, спустя какое-то время, вернулись и пригласили меня к столу.

— Все спросить хочу, — Кузьмич застыл на пороге, чтобы видеть и меня и спящую Забаву. — Все лешие мирские яства едят или ты особенный?

— Понятия не имею, — ощутив, насколько голоден, я взялся за деревянную ложку и принялся есть наваристую мясную кашу. Уж что-что, а толк в готовке Кузьмич знал. Уверен, исключительно его стараниями в моей тарелке не оказалось костей, хрящей, камней, сухих листьев и крыльев мух, которыми кикимора, как опытный шеф-повар, любила приправлять свои фирменные блюда.

— Надо бы своих поспрашивать. Вдруг кто с другими лешими дело имел? — запустив пятерню в бороду, Кузьмич поскреб скрывающийся под густыми седыми волосами подбородок. — А то мало ли, вдруг мне какой порченый попался?

Крутящаяся неподалеку Дуся незамедлительно отвесила домовому подзатыльник.

— Поделом, — одобрил я, продолжая с завидной скоростью поедать кашу.

— Чего поделом-то? Чего поделом⁈ — засуетился Кузьмич.

— Это за клевету.

— За что⁈

— За поклеп, — подобрал я синоним. — Нечего на меня наговаривать.

Донельзя возмущенная Дуся ожесточенно закивала.

— Ишь, какой чувствительный, — надулся домовой, забравшись на печку. — Не надо семи пядей во лбу быть, чтобы додуматься, что ты не такой какой-то.

— А может это остальные не такие, а я вполне себе такой? — вопросом на вопрос ответил я, вытирая губы и усы после сытного угощения. Несмотря на человеческий облик, аппетит у меня зачастую просыпался звериный, так что целая миска каши исчезла в мгновение ока.

— Может и так, — согласился домовой. — Но это сейчас значения особого не имеет.

— А что имеет? — закончив с едой, я принял из рук кикиморы чашу со студеной водицей, которая, благостью водяного, всегда оставалась чистой и прохладной внутри колодца, что находился у меня во дворе. Стоило сделать глоток, как по телу растеклась волна свежести и спокойствия.

— То, что я удумал! — торжественно провозгласил Кузьмич и вскочил, уперев палец в потолок. — Появилась у меня мысля, как царевну разбудить.

— А я вот думаю, может и не будить ее вовсе? — пригладив усы, я посмотрел в окно как раз в тот момент, когда первые капли заколотили по подоконнику. — Пусть спит, да сил набирается. Как захочет, так и проснется.

— А ежели не захочет? — теперь пришел черед Кузьмича отвечать вопросом на вопрос. — Мало ли, что ей в голову взбредет? А может она и не в себе вовсе? Надобно все проверить. — Он даже ногой топнул для убедительности.

— И что у тебя за идея? — не отрывая взгляда от темного неба, нехотя спросил я.

— Забавушке одуванчики завсегда нравились. Авось она их аромат учует и пробудится?

Я лишь рукой махнул.

— Одуванчики и им подобные цветут в начале лета. Уже поздно для них.

— Ты леший или кто? — растворившись в воздухе, Кузьмич материализовался уже на столе рядом со мной. Запоздало спохватившись, он спрыгнул на пол, выудил из кармана засаленную тряпку и принялся оттирать столешницу не забывая поплевывать на нее для пущей чистоты. — Одуванчики ей по сердцу всегда были. Их еще ее мать любила. С Забавой под сердцем она постоянно за частокол ходила гулять. Там их в начале лета целое поле. И когда царицы не стало, Забава ее любовь переняла. Она случалось до темна в поле гуляла, плела венки и себе, и братьям и пела песню. Грустная такая…

— Забава или песня? — уточнил я на всякий случай, а сам подумал, что это может сработать. В конце-концов привычными методами скверна не лечилась и как-то подавляла сознание носительницы. Возможно сильный эмоциональный триггер именно то, что нужно.

Чащу за открытыми настежь окнами озарила вспышка молнии, а затем громыхнуло так, что разом притихла вся лесная живность. Дождь припустил с утроенной силой, стремительно превращаясь в настоящий ливень. Поднявшийся ветер подхватил россыпь холодных брызг и швырнул их в дом. Часть попала на Дусю, и та сразу же начала отряхиваться, словно кошка. Домовой покачал головой, подкрутил усы, и ставни сами собой тотчас захлопнулись.

— Обе, — вздохнул Кузьмич и уставился на меня с надеждой. — Ну что, сможешь поле одуванчиков в конце лета устроить?

— Это против законов природы, — начал было я. — В ней же все взаимосвязано и…

— Пустомеля, — брякнул Кузьмич.

Дуся чуть челюсть на пол не уронила.

— Чего? — услышанное изумило и меня. Будто бы не в привычках домового было так откровенно хамить кому бы то ни было. Ну, разве что Дусе…

— Ты и ежа-то голым задом не напугаешь, — продолжал меж тем Кузьмич.

— А вот тут ты ошибаешься, — вставил-таки я. — Ежи весьма ранимые и пугливые. Голым задом их не только напугаешь, но еще и психологическую травму нанесешь.

— Не суть, — отмахнулся домовой. — Какой ты леший, коли простых одуванчиков вырастить не в силах?

— Понял, — я щелкнул пальцами. — Ты меня на слабо берешь, что ли? Мне, по-твоему, сколько лет? Семь?

— Да хоть семь, хоть сто семь, — Кузьмич упер руки в боки. Видимо, Дуся в конец его доконала, сделав слишком уж раздражительным. — Каждый леший такое устроить может окромя тебя.

— Ты же сам недавно дал понять, что раньше с лешими дел не имел.

— Имел не имел, — отмахнулся домовой. — Подавай сюда одуванчики!

Черта с два я бы купился на столь очевидную провокацию, если бы в этот миг Забава не начала метаться на кровати и стонать. Я, Дуся и Кузьмич мигом оказались у ее кровати и озадаченно переглянулись.

— Чего с ней? — засуетился домовой, принявшись бестолково топтаться на месте.

Дуся зачем-то начала за ним повторять.