Страница 67 из 74
Вип-кабинет на верхнем этаже северогорской высотки буквально сочился респектабельностью и безумными деньгами. Из приоткрытого панорамного окна тянуло прохладным воздухом, но Аркадию Арсеньеву это явно не помогало. Его дорогой пиджак уже начал подозрительно темнеть подмышками.
Я лениво развалился в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, и не торопясь потягивал чай. Перед моим носом лежали строгие кожаные папки.
Арсеньев суетился. Его пальцы, унизанные перстнями, подрагивали, когда он усердно раскладывал передо мной документы. Он отчитывался о переоформлении активов покойного Златогорова с таким рвением, словно сдавал самый важный экзамен в своей жизни.
— Мои торговые и медицинские сети, Ярослав, — быстро, почти заискивающе тараторил он, то и дело поправляя съезжающий галстук, — они идеально выстроены. Мы прогоним через них любые доходы Стаи. Комар носа не подточит, всё будет чистенько, как слеза младенца. Любые объёмы легализуем за неделю. Вы только давайте отмашку.
Я молча кивнул, сделав очередной глоток. В целом деловая часть меня устраивала. Крысой Аркадий был изворотливой, но чертовски полезной.
Почувствовав моё молчаливое одобрение, Арсеньев заметно приободрился. На его потном лице прорезалась подобострастная улыбка. Он решил, что пришло время зайти с козырей и окончательно закрепить свой статус «любимого партнёра».
— И… касательно Дианы. Андреевой, — мягко проговорил он, заглядывая мне в глаза. — Контракт о её помолвке с моим Максом официально расторгнут. Полностью и безвозвратно. Сами понимаете, мальчик у меня молодой, глупый, найдём ему другую девку. Главное — шею сохранить. А Диана… Ну какая ей жизнь с моим недотёпой?
Он тихонько рассмеялся, одобряя собственную гибкость.
— Сильнейшему вожаку — лучшие женщины. Это же чистая биология, Ярослав, я понимаю! Альфа всегда забирает лучшее, и глупо с этим спорить. Я только рад, что девочка попала в такие… надёжные руки.
Я цинично усмехнулся, глядя на то, как легко этот прагматичный деляга сдаёт интересы собственного сына ради того, чтобы выслужиться предо мной.
— Рад, значит? — тихо спросил я. — Это хорошо.
Арсеньев закивал так часто, что едва не выронил очередную папку с отчётами. Он явно решил, что купил свою безопасность за хорошую цену.
Пора было вернуть его с небес на землю.
Я слегка отпустил поводок. Позволил ауре Чёрного Желудка третьего уровня лениво выплеснуться за пределы моего тела. Воздух в кабинете мгновенно стал густым и тяжёлым, словно превратился в сироп. Дышать стало трудно, тени по углам комнаты удлинились и мелко задрожали, поползли по стенам, сжимая пространство вокруг нас.
Улыбка сползла с лица Арсеньева. Он замер с открытым ртом, чувствуя, как невидимый многотонный пресс медленно прижимает его к стулу.
— Всё это очень мило, Аркадий, — лениво произнёс я, подаваясь вперёд. — Но твои бумажки и клятвы не стоят и плевка. Ты легко кинул Златогорова с Голубевым, кинешь и меня. Мне нужен надёжный залог твоей верности. Более надежный, чем телефон с грязными делишками. Единственный, которому я поверю.
Арсеньев сглотнул, его лицо стремительно бледнело, приобретая землистый оттенок.
— Ка… какой залог, Ярослав? Я ведь всё… всю душу готов…
— Душа подождёт, — прервал я его, и мой голос прозвучал глухо, с рокочущими нотками. — Мне нужно твоё сердце. Открывай грудак.
Папка с документами выпала из его онемевших пальцев, веером рассыпались по дубовому столу.
— С-сердце?.. — Аркадий задрожал всем телом. — Ярослав, пощадите! Оно же слабое! Старое, изношенное, там аритмия, холестерин… Зачем вашему Великому Желудку такой дрянной фаст-фуд? Я… я отдам вам больше процентов! Семьдесят! Восемьдесят процентов с торговых сетей! Клятву на крови принесу, прямо сейчас!
Я посмотрел на него. Мои глаза медленно затапливала Бездна — ровная, непроглядная чернота, в которой не было и капли сочувствия.
— Выбирай, Аркадий, — ровно произнёс я. — Либо твоё сердце отправляется ко мне в Желудок в качестве залога, и мы продолжаем работать. Либо ты отправляешься туда целиком. Прямо сейчас. В качестве лёгкой закуски к чаю.
Арсеньев сжался под давлением моей ауры, как кролик перед космическим удавом. Логика дельца подсказала ему единственный верный выход. Жизнь была дороже гордости.
— Хорошо… — едва слышно прошептал он, покорно склоняя голову. — Как… пожелаете.
Давление ауры спало, но воздух в кабинете остался наэлектризованным.
Внутри моего Чёрного Желудка тяжело и мерно бухало сердце Валерии, а также сердца многих других аристократов. Сейчас этот глухой стук словно задавал ритм всей комнате.
Я поднял руку. Вокруг моих пальцев воздух пошёл рябью, преломляя свет, словно над раскалённым асфальтом. Тонкое фиолетово-черное свечение «Призрачных Когтей» окутало кисть.
— Сиди смирно, — приказал я.
Я лениво, крест-накрест, рассек воздух прямо перед его грудью.
Никакой крови, хруста рёбер или криков боли. Пространство перед Арсеньевым просто послушно разошлось в стороны идеальным, чистым овалом, словно раздвинулся невидимый занавес. Его кожа, мышцы и дорогая шёлковая рубашка не были разрезаны — они просто временно оказались в разных координатах, уступая дорогу моей руке.
Через открывшееся «окно» я увидел его сердце — тёплое, испуганно трепещущее. Я спокойно запустил руку в эту пространственную складку. Мои пальцы аккуратно, почти нежно обхватили орган и потянули на себя. Я извлёк его наружу. Сердце продолжало ритмично биться у меня на ладони, связанное с телом Арсеньева невидимой пуповиной кротовой норы.
Арсеньев сидел с открытыми глазами, не дыша. Боли он не чувствовал. Максимум лишь странное онемение в груди.
Я поднёс сердце ко рту и не торопясь проглотил его. Орган привычно скользнул в мой Желудок, мгновенно приживаясь там и начиная биться в унисон с сердцем Валерии. Внутренний ритм моей силы стал ещё глубже, ещё тяжелее.
Как только я убрал руку, пространство мгновенно вернулось в исходные координаты. Грудь Арсеньева закрылась с тихим, влажным хлюпаньем. Кожа, ткань рубашки, пиджак — всё соединилось бесшовно, не оставив ни единой царапины или капли крови.
Аркадий судорожно, глубоко вздохнул, прижав ладонь к груди. Он ожидал смерти, падения в бездну, но… лицо его вдруг разгладилось. Глаза расширились, в них отразилось странное, почти эйфорическое облегчение. Словно из его груди наконец-то вынули вечную, ноющую тяжесть.