Страница 122 из 176
Глава 6
Я смотрел на эту картину и понимал: это не просто удача… это что‑то волшебное, не иначе!
И тут я вспомнил. Десять империалов. Я спрятал их здесь в начале нулевых – и совершенно забыл. Если, конечно, за прошедшие годы задник никто не снимал.
Я положил картину на стол и поплёлся к ящику с инструментами. Достал оттуда отвёртку, пассатижи и… замер.
«Нет…»
Надо было сделать всё красиво и правильно. Нельзя торопиться. И тому была причина…
Если я сейчас просто вырву картонку, сломав гвозди, то уничтожу часть упаковки. Любой эксперт увидит следы грубого вскрытия. А если внутри лежит что‑то, представляющее не только сентиментальную, но и материальную ценность, мне придётся объяснять происхождение этих вещей.
Если империалы по‑прежнему лежали в раме, а я просто пошёл бы к дилеру, меня могли обвинить в сокрытии находки. Особенно если моя бывшая жена узнала о тайнике и подняла бы шум после появления монет на рынке.
Один необдуманный шаг – и вместо расследования собственной гибели мне пришлось бы объясняться в кабинете следователя, почему районный юрист с просрочками по микрозаймам вдруг начал тратить «сказочные суммы» покойного Громова.
Поспать у меня не получилось. Я долго искал в сети похожие случаи, проверял, кому теперь юридически могли принадлежать спрятанные монеты, и к утру принял решение.
Ровно в восемь ноль‑ноль я набрал номер Льва Аркадьевича Рубина. Я надеялся, что в это время Рубин не спал… и удача вновь улыбнулась мне!
– Алло? – голос Рубина был бодрым. – Это кто⁈
– Алексей Смирнов, – подавив зевок, ответил я.
– Кто… – только было ответил он, как на фоне слышался звонок посуды и женский голос, видимо, он завтракал. – Маша, я же говорил…
Затем наступила тишина: видимо, мой собеседник отключил микрофон. Через полминуты он ответил:
– Что случилось?
– Лев Аркадьевич, прошу простить меня за столь ранний звонок, у меня… будет к вам нестандартная просьба.
– Какая?
– Вы входите в попечительский совет фонда и хорошо знаете людей в «Ауруме». Мне нужно организовать вскрытие лота в присутствии представителя аукционного дома и профильного реставратора.
– Хм… зачем⁈
– Без них я не могу тронуть задник картины. Мне правда очень нужна ваша помощь.
Рубин помолчал. Я слышал, как он отложил что‑то – наверное, чашку.
– Лот… а, я понял, та картина, за которую вы заплатили сто тысяч?
– Да. Чуть больше, если честно…
– Вы нашли что‑то в картине? – оживился Рубин. – Драгоценности? Вы же… вскрыли⁈
– Я картину не вскрывал. Но знаю, что должно быть внутри.
– И что же?
– Десять золотых империалов. Если, конечно, их за прошедшие годы никто не забрал.
– Не понимаю, почему вы не проверили?
– Мне нужен протокол вскрытия. Я хочу обезопасить находку от нежелательных последствий.
По ту сторону послышалось сопение. Рубин думал.
– Думаете, они всё ещё там?
– Надеюсь, – не стал врать. – Вы сможете помочь?
– Я свяжусь с «Аурумом». Адрес?
Я продиктовал. Рубин, если честно, был шокирован, что ему нужно ехать в Бутово, но не отказал. Через полтора часа Лев Аркадьевич стоял в моей тесной кухне вместе с Андреем Сергеевичем Лобановым, реставратором аукционного дома.
Рубин брезгливо осмотрелся и прокомментировал:
– Для юриста вашего уровня вам бы жильё получше… да и подальше отсюда.
– Что имеем, то имеем, – улыбнулся я и поставил чайник. – Вы… чай будете?
Одного его взгляда хватило, чтобы понять: задерживаться здесь он не хотел. Лобанов принёс небольшой кофр с инструментами, лампу с лупой и планшет для видеофиксации.
– Вы знаете, как проходит процедура? – спросил реставратор, настраивая камеру на штативе так, чтобы она захватывала стол целиком.
– Разумеется. Мы снимаем непрерывное видео, – начал я. – Сначала фиксируем состояние рамы со всех сторон. Затем я аккуратно извлекаю гвоздики, не повреждая дерево.
– Правильно. Дальше?
– Потом снимаю задник. Если внутри есть какие‑либо вложения, мы их описываем, фотографируем и составляем акт. Вы как специалист подтверждаете, что вскрытие произведено без повреждения холста и рамы.
– Верно, – кивнул Лобанов. – Всё, камера пишет. Начинайте.
Я натянул перчатки, которые протянул реставратор, и невольно подметил, что меня трясло. Пальцы подрагивали от адреналина, ибо я понимал, что сейчас моя жизнь может измениться. Точнее, это будет первый этап к изменениям.
Разобравшись с перчатками, я представился на камеру, достал скальпель и подвёл его к первому гвоздику. Поддел шляпку и, используя маленькие плоскогубцы, начал медленно вытягивать его из дерева. Гвоздик поддался с тихим скрипом. Я положил его на лист бумаги. Потом второй… третий… каждый гвоздик я клал строго по порядку, чтобы потом можно было собрать их обратно.
Лобанов наблюдал за моими движениями, изредка бросая взгляд на экран планшета. Рубин стоял у края стола и молчал.
– Вы и раньше вскрывали рамы? – спросил реставратор.
– Приходилось, – уклончиво ответил я, не отрываясь от работы.
– Руки у вас не любительские, – заметил он. – Обычно люди ковыряют гвозди ножом и ломают багет. А вы работаете как реставратор.
Я не ответил. Когда последний, восьмой, гвоздик лёг на бумагу, я взялся за края картонной накладки и задержал дыхание. Она отходила мучительно туго, а я просто боялся что‑нибудь испортить.
Внутри, между холстом и картоном, в небольшом углублении, вырезанном в дереве рамы, лежали свёрток, обмотанный тонкой плёнкой, и сложенный вчетверо пожелтевший лист бумаги.
– Стоп, – сказал Лобанов. – Делаем крупный план.
Я поднёс свёрток к камере, затем положил его на стол. С помощью пинцета аккуратно разрезал плёнку и улыбнулся… Я не ошибся. И я знал, какая у них цена. Понимал! Точнее, помнил, почём я их брал…
«Спасибо мне… тебе… ему…»
Внутри лежали десять золотых монет. Рядом лежал чек из антикварного магазина, датированный двухтысячным годом. В чеке значилось: «Золотые монеты, 15 рублей, 1897 год, 10 шт., проба 900».
Я развернул лист бумаги… да, чек!