Страница 107 из 176
Он кивнул и пошёл к следующей витрине. Никакого скандала. Никаких возражений. Никто не потребовал снять свою предварительную заявку.
Рубин подошёл ко мне, когда просмотр заканчивался:
– Смирнов, – он говорил тихо, наклонив голову. – Я оформил вам персональное приглашение, о котором вы говорили Семёну. После этого останется пройти проверку, подтвердить лимит и внести обеспечительный депозит – тогда вы станете участником торгов.
– Лев Аркадьевич, большое спасибо!
– Не благодарите, – он протянул мне конверт. Внутри лежало именное приглашение за его подписью и с печатью фонда.
После просмотра я вернулся к Когану и положил перед ним приглашение Рубина. Семён Борисович долго ворчал про мою финансовую безответственность, затем потребовал расписку и письменное условие возврата. Если я ничего не покупал, пятьдесят пять тысяч из возвращённого депозита должны были сразу уйти ему. Если покупал – эта сумма становилась моим долгом перед конторой и погашалась из будущих гонораров. Только после этого Коган согласился одолжить недостающее.
В тот же вечер я прошёл проверку и внёс на счёт фонда сто тысяч рублей обеспечительного депозита: сорок пять своих и пятьдесят пять Когана. С учётом комиссии мой предельный удар молотка составлял восемьдесят пять тысяч – эту сумму я и указал как лимит. Через два часа пришло подтверждение: участник торгов номер семьдесят три, Смирнов Алексей Дмитриевич. Гостевой билет аннулировали и заменили номером участника.
Если я ничего не куплю, депозит вернётся, причём доля Когана – сразу ему. Если куплю, обеспечение зачтут в оплату, а превышать установленный лимит я не имел права.
На торги я пришёл на следующий день. И главный зал аукционного дома «Аурум», как оказалось, был не таким уж и большим. Я привык, наверное, к более масштабным площадям, а здесь было мест человек на тридцать, не больше.
Но самое главное: пока я бродил по залу, я видел лица людей из моего прошлого. Например, у витрины с бронзовой статуэткой стоял Андрей Павлович Гнедич – коллекционер, который когда‑то купил у меня партию серебряных ложек через посредника. Затем мы встретились с ним в суде по разные стороны баррикад…
У окна разговаривал с кем‑то Виктор Ильич Меньшутин – владелец галереи на Покровке, который дважды проигрывал мне дела о провенансе. Я не подходил к ним. Я просто стоял и смотрел, и каждый раз, когда узнавал знакомое лицо, внутри что‑то сжималось. А потом я увидел то, ради чего пришёл сюда.
«Моя» картина висела в дальнем углу зала, на отдельной витрине, в стороне от остальных лотов. В каталоге значилось: «Лот 38. Безымянный любительский пейзаж. Масло, холст. 40 × 50. Эстимейт: 50 000–70 000. Стартовая цена: 50 000. Провенанс: из частного собрания».
И теперь у меня хотя бы было право поднять номер и попытаться забрать её…
– Безымянный, – пробормотала статная женщина, которая появилась за моей спиной. – Странно, что такое… – «такое» она произнесла с явным неодобрением, – вообще висело в коллекции Громова!
Я стоял перед ней и молчал, не реагируя на колкие слова.
– Не стойте так близко к витрине, – послышался голос справа. – Стекло запотеет.
Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти пяти, может, семидесяти. Высокий, худой, в тёмно‑сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит для другого человека – чуть широк в плечах, чуть длинен в рукавах.
– Простите, – я отступил на шаг.
– Ничего, – он посмотрел на меня, потом на картину. – Вы интересуетесь этим лотом?
– Скорее, случайно обратил внимание. Оценка удивляет…
– Ничего удивительного, – сказал мужчина. – Это работа Ольги Петровны Громовой. Она не была профессиональным художником, ну и это же из личной коллекции покойного. Я думаю, она висела у него как память о матери. Жалко, что так получилось…
«Хм… Слишком уж он хорошо знает мою маму…»
– Откуда вам это известно? Здесь же не указан автор.
– Я видел эту работу ещё незаконченной, – ответил он. – Старый дом, яблоня и трое детей – такое не перепутаешь. Ольга не подписала лицевую сторону, поэтому для каталогизатора это оказался просто любительский пейзаж. А я знал Ольгу лично. Она жила на улице Строителей, в маленькой квартире, и учила меня понимать стихи. Я тогда был студентом – трудным, заносчивым, из тех, кого сейчас называют токсичными. Она поставила меня на место – не грубо, а так, что я запомнил на всю жизнь.
– Вы её ученик?
– Был им. А потом – другом, насколько это возможно. Она была удивительным человеком. Тихим, упрямым, с чувством собственного достоинства, как и её сын. Я помню Ольгу, и я помню, как она писала…
А я тоже помнил. И сейчас, глядя на эту картину, вспоминал, как мама ставила мольберт на кухне, у окна, когда думала, что никто не видит. Она писала быстро, не на холст глядя, а в окно. Как будто копировала не пейзаж, а состояние.
– Как вас зовут? – спросил я.
– Михаил Сергеевич Ларин.
– Михаил Сергеевич, – я заговорил осторожно, потому что каждое слово могло выдать то, чего Смирнов не должен был знать. – А её сына вы знали?
– Нет. Артур был намного моложе. Он родился, когда я уже окончил университет. Я знал его по газетам и разговорам коллег. Я ведь тоже из юридического мира – много лет был судьёй. Громов работал на другом уровне: крупные корпоративные споры, большие деньги. Круг у нас тесный, и сегодня наверняка заговорят о его гибели.
Ларин повернулся к картине и после короткой паузы добавил сам:
– Скажу прямо: я не верю, что это была случайность.
Я вспомнил обещание, данное Когану, и не стал превращать разговор в допрос.
– Серьёзное предположение.
– Всего лишь версия, – отозвался Ларин. – Но Садовое кольцо стояло в час пик, поток полз километров тридцать в час, а грузовик вдруг пересёк разделительную и вышел навстречу машине Громова. Официально водитель уснул. И всё это случилось, когда Громов работал над очень серьёзным делом. Вы верите в такие совпадения?
– Я юрист, – ответил я. – Я работаю только с фактами.
– Вот как, – он усмехнулся. – Юрист, который работает с фактами. Это редкость. Большинство работает с версиями.
Мы постояли рядом ещё минуту. Ларин ничего не говорил, просто смотрел на картину и покачивался на каблуках. Но вскоре он выпрямился и поправил рукав пиджака:
– Как вас‑то зовут?
– Алексей Дмитриевич Смирнов.