Целитель для Его Величества

Глава 55

Она рассказала ему о Лиане — настоящей целительнице, которой надоело ее ремесло. О том, как та сбежала, оставив на столе конверт с задатком и приказ явиться во дворец. О том, как сама Элина, жившая в тени, случайно нашла это письмо. О том, как шла пешком двое суток под ледяным ливнем, потому что у нее не было денег на лошадь, и каждый шаг по колено в грязи сопровождался молитвой: «Только бы не умереть с голоду, только бы успеть». О том, как боялась стражников, каждого шороха, каждого взгляда. О том, как ее собственный дар, ее жалкая «искорка», считался в семье проклятием, а мать кричала ей в лицо, что она никчемная, бесполезная обуза, которая не может даже вылечить простуду, не свалившись без чувств. О том, как она не знала ни одного заклинания, кроме интуитивного, и как каждый сеанс лечения высасывал из нее не только магию, но и саму жизнь. О том, что ею двигал не героизм, а животный страх — ведь если король умрет от яда, казнят всех, кто был рядом, всю деревню, всю ее проклятую семью.

Она рассказывала всё. Без утайки. Слезы текли по ее щекам, но она не замечала их. Она срывала с себя маски, слой за слоем, обнажая израненную, напуганную душу. Без лжи. Без прикрас. Только голая правда, горькая, как полынь.

А он слушал. Он стоял, скрестив руки на груди, и слушал, не перебивая. Лишь желваки ходили на его скулах, а в глазах разгоралось пламя — не ярости, нет. Восхищения.

Когда она замолчала, обессиленная, опустошенная до дна, в комнате повисла звенящая тишина. И в этой тишине он двинулся. Стремительно. Неумолимо. В одно мгновение он оказался рядом, схватил ее за плечи — не больно, но крепко, стальной хваткой — и прижал спиной к холодной каменной стене. Камень обжог лопатки, но этот холод был ничем по сравнению с жаром его тела, нависшего над ней. Он пригвоздил ее, зажал в клетку из своих рук, заставляя чувствовать его вес, его силу, его бешеное дыхание.

— Послушай меня, — его голос вибрировал у самого ее уха. — Ты не никчемная. Ты слышишь? Ты не слабая. Ты не бесполезная. Ты — самая невероятная, самая сильная женщина, которую я когда-либо встречал за всю свою жизнь. И я видел воительниц, державших осады.

— Я просто отчаявшаяся дура, — всхлипнула она, мотая головой, не в силах принять его слова. — Я просто испугалась…

— Отчаяние и есть мать отваги, — резко оборвал он ее, сверкая глазами. — Это одно и то же. Отчаяние срывает тормоза, ломает стены, заставляет делать то, на что никогда не решится сытый и спокойный. Ты пришла в этот гадюшник, рискуя жизнью, чтобы спасти меня — незнакомого короля, который для крестьян лишь картинка на монете. Ты отдавала свои силы, когда у тебя их не осталось, и я видел, как ты седела на глазах. Ты врала в лицо советникам и генералам, чтобы защитить меня. И ты плакала, — его голос внезапно упал до шепота, полного боли, — когда думала, что я тебя ненавижу. Я слышал.

— Я… я не плакала, — попыталась возразить она из последних сил, но это было жалкое зрелище.

— Плакала. За стеной. В ту ночь, когда я накричал на тебя, — он прикрыл глаза, и на его лице промелькнула гримаса сожаления. — Я стоял под дверью, как проклятый мальчишка, и слушал. И мое сердце, Элина, мое черствое королевское сердце разрывалось на части. Я хотел войти. Но боялся. Боялся, что спугну тебя. Ты единственная, кто лечит не только тело, но и душу.

Он наклонился ближе. Их лбы почти соприкасались. Его дыхание, горячее, влажное, с примесью дыма, окутывало ее лицо. Она могла видеть каждую ресничку, каждую морщинку у его глаз.

— Я не знаю, что будет завтра, — прошептал он, и слова его были подобны клятве на крови. — Я не знаю, скинет ли меня совет с трона. Я не знаю, не придется ли мне с мечом в руках защищать тебя от плахи за самозванство. Я не знаю, не обрушится ли на нас небо. Я не знаю ничего! Кроме одного.

— Чего? — спросила она одними губами, и вселенная замерла.

— Что я не могу без тебя дышать, — признался он. — Ты вросла в меня. Ты стала частью моей крови, моей плоти, моего проклятого сердца, которое, как мне казалось, давно умерло. Ты проросла сквозь ребра, и если тебя вырвать, я истеку кровью. Я не хочу тебя отпускать. Никогда. Ни завтра. Ни через сто лет.

Элина смотрела в его темные, пылающие глаза и чувствовала, как что-то внутри нее окончательно, бесповоротно ломается и одновременно исцеляется. Это был катарсис. Это был конец прошлой жизни. Она больше не была одинокой никому не нужной искрой. Она была его миром.

— Дэмиан, — произнесла она его имя, и оно прозвучало как молитва в безмолвном храме.

— Что, моя хорошая? — отозвался он.

— Я тоже не могу без тебя, — ее голос окреп, налился уверенностью. — Ты стал моим миром. Моим смыслом. Моей надеждой. Ты — единственное светлое пятно в моей серой жизни. И я никуда не уйду. Даже если меня будут тащить на плаху волоком.

Он улыбнулся. Впервые за этот бесконечно долгий, наполненный страхами день — искренне, по-настоящему, открыто. Улыбка преобразила его суровое лицо, сделав его моложе и беззащитнее. Это была улыбка человека, который нашел воду в пустыне.

— Тогда останься, — сказал он просто, и это было самое сложное и самое важное решение в его жизни. — Останься со мной. Навсегда.

— Я останусь, — пообещала она твердо.

Он наклонился. Медленно, как в замедленной съемке, он прикоснулся губами к ее лбу. Это не был поцелуй страсти или похоти. Это был долгий, теплый, почти благоговейный поцелуй. Поцелуй-благословение, поцелуй-обещание, поцелуй преклонения перед ее стойкостью.

— Я люблю тебя, — сказал он, оторвавшись от ее лба и заглядывая в ее мокрые глаза. — Я люблю тебя, Элина. Даже с твоей ложью. Даже с твоим страхом. Даже с твоим жалким, крошечным даром, который сияет ярче всех звезд. Со всем твоим прошлым и со всем нашим будущим, каким бы коротким оно ни было.

Она закрыла глаза, не в силах больше выносить эту сладкую пытку. И по щекам, уже не сдерживаясь, хлынули новые слезы. Но теперь это были слезы облегчения. Слезы счастья. Слезы, смывающие годы боли и унижений. Она плакала, не прячась, навзрыд, и он не успокаивал ее, просто держал в своих руках, принимая всю ее боль.

Потому что теперь она точно знала: он любит ее. Это было единственной настоящей вещью во всей этой паутине лжи. И этой любви было достаточно, чтобы пережить всё. Даже смерть. Даже проклятие, которое могло обрушиться на их головы. Даже страшную правду, которая завтра или через год все равно вырвется наружу и попытается их уничтожить.