Целитель для Его Величества

Глава 112

После свадьбы во дворце воцарилась тишина — но не благословенная, не умиротворённая, а та особая, обманчивая, ватная тишина, которая наступает не после бури, а перед ней. Это была тишина звенящая, густая, словно бы сам воздух в галереях и переходах сгустился, пропитался невысказанными словами, невыплеснувшейся ненавистью и затаёнными желаниями. Словно огромный, древний каменный зверь — сам дворец — замер, притаился и задержал дыхание, прислушиваясь к тому, как под его сводами набухает, наливается свинцом грядущая катастрофа. Свечи в канделябрах горели ровно, без малейшего трепета, но в этом ровном пламени чудилось не спокойствие, а страшное, неестественное предзнаменование. Тени по углам лежали слишком глубокие, слишком чёрные, словно распахнутые двери в иной, тёмный мир, где уже точили ножи, плели заговоры и перешёптывались предатели. И в этой тишине, обманчивой и сладкой, словно ядовитый мёд, лишь двое не слышали этого жуткого безмолвия — молодые король и королева.

Дни для Элины и Дэмиана тянулись, как золотая патока, — медленно, густо, сладко, наполненные до краёв тем тихим, незамутнённым, ослепительным счастьем, которое казалось им вечным и непоколебимым. Они просыпались в одной постели, в огромной королевской спальне, где лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь тяжёлый бархат портьер, рисовали на стенах и на их переплетённых пальцах причудливые золотые узоры. Дэмиан, ещё не открывая глаз, первым делом искал её руку, находил, сжимал в своей ладони, подносил к губам, целовал каждый пальчик, и улыбался — той особенной, мальчишеской, счастливой улыбкой, которую никто и никогда не видел у сурового короля, кроме неё. Элина же, притворяясь спящей, чувствовала это прикосновение, это тепло, эту нежность, и её сердце заходилось в груди от переполнявшей его любви, такой огромной, что, казалось, ещё чуть-чуть — и оно разорвётся, не выдержав.

Они завтракали вдвоём, на террасе, увитой плющом, где ветер пах морем и розами, и Дэмиан, забыв о королевском этикете, сам наливал ей чай, добавлял ровно две ложки сахара, как она любила, и пододвигал блюдо с её любимыми сладкими булочками с корицей. Это была их маленькая, священная церемония, их ритуал, важнее любых государственных приёмов. Они привыкали друг к другу — не просто как мужчина и женщина, как муж и жена, но как две половинки единого целого, которые наконец-то обрели друг друга.

Она училась быть королевой. И это была не просто наука, это была целая школа выживания. Элина часами просиживала с церемониймейстером, заучивая протокол, запоминая имена, титулы, гербы бесчисленных дворян, училась различать сложнейшие оттенки придворной лжи, читать истинные намерения за фальшивыми улыбками. Она принимала послов, которые смотрели на неё — «самозванку из поместья Вэллс» — с плохо скрываемым презрением или ледяным любопытством, но она улыбалась.

Улыбалась так лучезарно и искренне, что даже самые чёрствые из них смущались, отводили глаза, а некоторые — самые проницательные — чувствовали смутную тревогу от этой внутренней силы, которую излучала эта хрупкая, золотоволосая девушка. Она вникала в дела королевства, разбирая с Дэмианом кипы скучнейших, пыльных бумаг, и её острый ум часто подмечал то, что ускользало от взгляда умудрённых советников. Дэмиан же учился быть мужем.

И эта наука давалась ему, всю жизнь проведшему в войнах и интригах, куда сложнее, чем военное искусство. Он учился не просто слушать, но слышать её. Учился доверять — без оглядки, полностью, до конца, переступая через свой горький опыт, который твердил ему об обратном. Он учился делиться не только троном, но и своими страхами, своими сомнениями, той самой тёмной бездной, что жила в его душе после всех потерь. Он учился быть открытым, уязвимым — с ней одной. Учился принимать её заботу, не отмахиваясь, как от назойливой мухи, а с благодарностью.

Им казалось, что самое страшное позади. Им казалось, что колесо их судьбы наконец-то повернулось к солнцу. Их маленькая, эгоистичная вселенная, затерянная в лабиринтах огромного дворца, была наполнена смехом, долгими взглядами, прикосновениями, разговорами до рассвета о прошлом и будущем.

Но они забыли — о, как же преступно они забыли! — что за стенами этой уютной вселенной, в тени, которую отбрасывает трон, всегда есть те, кто ждёт. Ждёт своего часа, затаившись, как паук в центре паутины. Терпеливо, бешено, с холодной, как могильный камень, ненавистью. И главным из этих пауков был Советник Грейвз. Он не простил.

Эта мысль не просто жила в его голове — она была единственной движущей силой его существования, топливом для его чёрного, иссохшего от интриг сердца. Сейчас он сидел в своём кабинете, который был скорее похож на склеп, чем на обиталище живого человека. Тяжёлые, глухие шторы наглухо закрывали окна, и только свет от одинокой свечи на массивном дубовом столе выхватывал из мрака его лицо — лицо хищной, старой, но всё ещё опасной птицы.

Кожа, похожая на пергамент, глубокие морщины, прорубленные годами злобы, и тонкие, бескровные губы, искривлённые в гримасе вечного недовольства. Он перебирал старые бумаги, но видел перед собой не выцветшие чернила, а лицо короля — глупого, влюблённого мальчишки, который посмел перечеркнуть всё, чему Грейвз посвятил свою жизнь. Все его планы, все его многоходовые комбинации, вся его власть, скрытая за спиной трона, пошла прахом, рассыпалась в пыль в одночасье. Король выбрал её. Эту самозванку.

Эту девку из захудалого поместья, без роду, без племени, без малейшего понимания великой игры престолов. Король опозорил себя, а в его лице — весь двор, всю страну, всех, кто хранил чистоту королевской крови веками. Король поставил свою низменную, животную любовь выше священных интересов короны, выше стратегических альянсов, выше могущества и стабильности государства. Это было не просто ошибкой — это было святотатством.

Грейвз чувствовал, как внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, зарождается знакомая, почти физическая, огненная волна. Это была не просто злость — это был вулкан, до поры до времени залитый сверху слоем ледяного, аристократического спокойствия. Но вулкан этот кипел постоянно, выбрасывая в кровь ядовитые реки бешенства и обиды. Грейвз был старым — и это была его единственная слабость. Но он был амбициозным. О, его амбиции могли бы посрамить юнцов! И он был чудовищно, просто дьявольски терпеливым.