Целитель для Его Величества

Глава 14

Дверь в покои короля была не просто тяжёлой — она казалась воплощением незыблемой власти. Тёмное, почти чёрное дерево, окованное полосами воронёной стали, испещрённое резьбой, изображающей сцены давно минувших битв. Массивные петли, уходящие в каменную кладку, были смазаны так густо, что дверь, казалось, не хотели открывать вовсе. Она была стражем, молчаливым и неподкупным, последней преградой на пути к умирающему королю.

Элина стояла перед ней, чувствуя, как по спине, несмотря на промозглую сырость плаща, стекает капля холодного пота. Весь путь от ворот замка до этого коридора был похож на восхождение на эшафот. Каждый шаг давался с трудом, каждый взгляд стражи, скользивший по её грязному плащу и спутанным волосам, был словно удар хлыста. Она чувствовала их презрение, их недоумение: что это за жалкое создание посмело явиться к ложу повелителя?

Собрав остатки решимости, которая, как ей казалось, давно утонула в дорожной грязи, Элина выпростала из-под мокрой ткани ладонь. Пальцы дрожали, коснувшись ледяного, источенного временем дерева. Она толкнула. Сначала ничего не происходило. Дверь, словно живое существо, сопротивлялась, не желая впускать чужачку. Элина налегла всем телом, вложив в это движение всю свою злость, весь страх и отчаяние последних суток. Петли издали звук, похожий на предсмертный хрип старого ворона — протяжный, низкий, режущий слух. Дверь начала медленно, неохотно отворяться, открывая проход в полумрак, наполненный густым, осязаемым запахом.

Запах ударил в нос, точно кулак. Элина пошатнулась, к горлу подступила тошнота. Она судорожно вдохнула, и её внутренности сжались в тугой, болезненный комок. Это был запах не просто крови — нет, кровь пахнет медью и солью, знакомым металлическим привкусом, который она знала с тех пор, как впервые, ещё ребёнком, прижала тряпицу к порезанному пальцу отца. Этот запах был другим. К нему примешивалось что-то сладковатое, гнилостное, тошнотворное. Запах воспалённой, заживо разлагающейся плоти, которую безуспешно пытаются скрыть под ароматическими маслами и дымом дорогих свечей. Запах беды, глубокой и неизбежной. Запах того, что магистр Дориан называл «запахом неудачи». Это был запах железа, разогретого в горне лихорадки, и чего-то ещё, чему Элина не могла подобрать названия. Будто сама смерть не просто прошла здесь, а поселилась, уютно устроилась в складках бархатных портьер и больше не собиралась уходить. Она ждала. Терпеливо.

Стиснув зубы так, что на скулах заходили желваки, Элина перешагнула порог, и её сердце пропустило удар.

Покои короля были огромны — они занимали, казалось, целое крыло. Высоченный, теряющийся в тени потолок украшала сложная лепнина: гроздья винограда, сплетённые с боевыми топорами и лавровыми венцами — странное, варварское сочетание роскоши и грубой силы. Стены, обитые тёмно-зелёным генуэзским бархатом, поглощали свет, делая и без того сумрачную комнату похожей на склеп. Тяжёлые шёлковые портьеры цвета запёкшейся крови были задёрнуты, несмотря на день. В гигантском, в человеческий рост, камине, отделанном чёрным мрамором, яростно ревел огонь, пожирая целые поленья. Пламя металось, бросая на стены длинные, танцующие тени, которые корчились и извивались, словно живые существа. Но, несмотря на этот адский жар, воздух в комнате оставался ледяным, пробирающим до костей. Жар умирал, не долетая до центра комнаты, где возвышалась огромная кровать под балдахином из многослойного, расшитого серебряными нитями шёлка.

И там, посреди этого мрачного великолепия, лежал он. Король Дэмиан.

Он не лежал в постели, словно больной. Он был распростёрт поверх одеял, словно павший воин на поле боя. Его поза была неудобной, сломанной, но в ней не было мольбы о пощаде. Белая, тончайшего льна рубашка, стоившая, вероятно, годового жалованья повара, была небрежно расстёгнута до самого пояса, открывая вид, от которого у Элины перехватило дыхание. Перевязки. Бесконечные слои марли, туго стягивающие его торс, пропитались не только кровью, но и какой-то мутной, желтоватой сукровицей. Пятно расползалось, и от него исходил самый сильный запах разложения. Кожа короля там, где она была видна — на ключицах, на предплечьях, на лице — была бледной до такой степени, что казалась почти прозрачной. Под ней проступала паутина синеватых вен, и был в этой бледности какой-то потусторонний, мраморный отлив. Впалые щёки заросли жёсткой тёмной щетиной, а тени под глазами были такими глубокими и чёрными, будто их вырезали ножом, а потом присыпали угольной пылью. Губы — сухие, потрескавшиеся, с запёкшейся в уголках кровью — были сжаты в одну тонкую, жестокую линию.

И он не спал.

Глаза Дэмиана, обрамлённые густыми, сейчас казавшимися особенно чёрными ресницами, были широко открыты. Они смотрели прямо на неё — два осколка грозового неба, в которых не было ни единой искры слабости. В них не было боли. Не было унизительной, смиренной мольбы о помощи. Ничего из того, что она ожидала увидеть в глазах умирающего. Вместо этого в них плескалась ярость. Холодная, сгустившаяся до состояния стали ярость хищника, загнанного в капкан, но всё ещё способного перегрызть горло любому, кто подойдёт слишком близко.

Его взгляд пронзил её, как арбалетный болт. Он смотрел на неё так, будто она была не целительницей, вызванной спасать его жизнь, а убийцей, пробиравшейся в его спальню, чтобы прикончить. В этом взгляде читался приговор, мгновенная, не допускающая возражений оценка: чужая, опасная, никчёмная.

Элина застыла на пороге, словно налетев на невидимую стену. Вся её решимость, вся та отчаянная злость, что вела её сюда, мгновенно испарились, оставив после себя вакуум, который тут же заполнился липким, животным страхом. Под его взглядом она почувствовала себя даже не мокрой вороной — хуже. Жалкой букашкой, случайно заползшей на алтарь божества. Она ожидала увидеть беспомощного старика. Сломленного страдальца. Жалкого, раздавленного болью человека, который будет цепляться за неё, как за последнюю надежду.

Вместо этого перед ней был мужчина, который внушал такой первобытный, парализующий ужас, что у неё подкосились колени. Даже лёжа на смертном одре, даже с гниющими ранами и затуманенным лихорадкой сознанием, он оставался королём. Тем Королём Дэмианом, о котором слагали легенды и чьё имя матери использовали, чтобы пугать непослушных детей.

Тишину, звонкую и густую, как сироп, разорвал его голос.

— Ты кто? — спросил он.