Целитель для Его Величества

Глава 72

Вопрос прозвучал не как просьба о признании. Как утверждение, требующее подтверждения. Он повис в воздухе между их лицами, тяжелый и плотный, как грозовое облако, готовое вот-вот пролиться ливнем. Элине казалось, что она слышит треск электрических разрядов в этом ничтожном, интимном пространстве. Она смотрела в его глаза — серую сталь, в глубине которой плавилась ртуть — и тонула. Боже, ну конечно, да! Ответ рвался наружу, кричал в каждой клетке, бился под кожей. Конечно, она была влюблена. До дрожи, до ломоты в костях, до готовности лечь костьми, лишь бы этот проклятый серый взгляд смотрел на неё еще хоть минуту. Слова правды были такими простыми и такими огромными, что не помещались в горле. Сказать их вслух значило окончательно снять с себя броню, остаться перед ним абсолютно голой и беззащитной. А она, наученная горьким опытом предательства, боялась этой наготы больше, чем ножа в спину.

— А вы? — вопрос-шит, вопрос-защита. Она вытолкнула его, прежде чем поняла, что делает. Хриплый, дерзкий, но такой уязвимый.

Дэмиан усмехнулся уголком губ. Невесело. Скорее, понимающе. Он видел её страх насквозь. Видел и принимал его. В его усмешке читалось: «Глупая, храбрая девочка, ты все еще пытаешься торговаться?».

— Я спрашиваю первым, — его голос был тих, но в нем лязгнула сталь. Не терпящая возражений. Интимная, но непоколебимая власть.

И она молчала. Не потому что не знала. А потому что боялась, что как только слова будут произнесены, реальность треснет. Боялась, что это сон, и от громкого звука он рассеется. Она боялась, что Лиана, Совет, проклятие — все это ворвется в их маленький космос и уничтожит их хрупкое, только что обретенное счастье. Она молчала, прикусив губу до металлического привкуса, чувствуя, как предательски дрожат ресницы.

— Элина, — его голос понизился до интимного, обволакивающего баритона. В нем не было угрозы. Была просьба. Мольба воина, который перестал сражаться. — Скажи мне. Просто скажи мне это.

Она смотрела на него сквозь пелену непролитых слез. На его волевое лицо, искаженное тенью боли, которую он больше не мог скрывать. На губы, искусанные до крови во время заседания. И молчание стало её ответом. Тяжелым, полным любви и страха.

Тогда он наклонился. Медленно, словно давая ей шанс отстраниться, сбежать. Но разве можно сбежать от воздуха? Его губы коснулись её лба.

Это не было похоже на обычный поцелуй. Это был акт священнодействия. Прикосновение нежное, трепетное, благоговейное. Он целовал её так, словно она была реликвией, способной исцелять. Тепло его губ растеклось от центра лба по всему телу, затапливая тревогу, смывая страх. Это длилось вечность и одну секунду одновременно. Элина зажмурилась, ловя каждый оттенок ощущения: мягкость его губ, шершавость кожи, щекочущую прядь волос, упавшую на его лоб, его запах, заменивший ей кислород. Она чувствовала, как по щекам, вопреки запретам, побежали горячие дорожки слез.

Он отстранился. Ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Его зрачки расширились, поглотив серую радужку.

— Я понял, — выдохнул он, и его дыхание смешалось с её дыханием.

— Что? — всхлип. Она не могла больше строить из себя железную леди. Она была просто женщиной, до смерти влюбленной в своего мужчину.

— Что ты любишь меня, — Дэмиан произнес это так просто, так уверенно, как констатируют восход солнца. — Каждую секунду. Каждым вздохом. Ты не говоришь этого вслух, потому что слова для тебя — как заклинание. Произнесешь — и счастье разрушится. Но я не глухой, Элина. Я слышу твое молчание. И оно оглушительно. Я вижу любовь в том, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я сплю. Я слышу её в том, как замирает твое сердце, когда я прикасаюсь к тебе. Ты не должна бояться.

Он поднял руку и большим пальцем стер влажную дорожку с её щеки. Жест был настолько интимным, что Элина едва не задохнулась.

— Я не оставлю тебя, — продолжил он, чеканя каждое слово. — Я не предам. Я вырву глотку любому, кто заставит тебя страдать. Даже если этим «любым» буду я сам. Мне не нужны слова, если за них приходится платить твоим страхом. Ты можешь молчать всю жизнь. Я все равно буду знать.

И плотина, которую она строила годами, рухнула.

— Дэмиан… — это был не голос, а хриплый стон вырвавшейся на свободу души. — Я люблю тебя. Люблю так безумно, так сильно, что мне физически больно. Мне страшно. Страшно, что ты исчезнешь, что я проснусь, что это плата за счастье, которая будет слишком высока. Я люблю тебя. Слышишь? Каждым кусочком себя.

Она выкрикнула это, задыхаясь, срывая голос. И увидела, как он улыбнулся.

Это была не та холодная усмешка, которой он дарил врагов. Не та кривая гримаса боли, которую носил последние дни. Это была настоящая, теплая, ослепительная улыбка, которая стерла с его лица годы страданий и сделала его почти мальчишеским.

— Я знаю, — прошептал он, касаясь губами уголка её губ. — Я тоже люблю тебя.

А потом он снова прижался своим лбом к её лбу. Их носы соприкоснулись. Они дышали одним воздухом на двоих, буквально врастая друг в друга. Мир — со всей его жестокостью, дворцовыми интригами и древними проклятиями — перестал существовать. Остался только этот коридор, колеблющееся пламя факелов и их сердца, бьющиеся в унисон. Ритм постепенно выравнивался. Хаос внутри Элины утихал, убаюканный его присутствием.

— Что будет дальше? — спросила она, не открывая глаз. Ей нужно было услышать его план. Его уверенность.

— Мы будем бороться, — его голос вибрировал так близко, что она чувствовала резонанс. — За нашу любовь. За нашу жизнь. За каждый день, который мы украдем у судьбы. И мы победим.

— Ты уверен? — она наконец открыла глаза и утонула в его взгляде.

— Уверен, — твердо, без тени сомнений. — Потому что у нас есть кое-что, чего нет у них.

— Что?

— Друг у друга, — просто сказал он. — А это — самая могущественная магия из всех, что я знаю.

В этот момент в конце коридора, в густой, липкой тени, за колонной, шевельнулся силуэт. Лиана. Она стояла там, вжавшись в камень, и смотрела. Её ногти царапали штукатурку, сдирая её до крови. В её глазах, темных и блестящих, как у змеи, отражались два слившихся воедино силуэта. Она видела, как он прижимал её к стене с таким отчаянием, которого Лиана никогда не видела в нем. Видела, как он целовал её лоб с нежностью, от которой у Лианы внутренности сворачивало жгутом. Видела их единство, их абсолютную, непробиваемую броню друг в друге.

И внутри неё, в черной, выжженной пустыне, не осталось ничего, кроме чистой, незамутненной, ледяной ненависти.