Страница 2 из 58
Вот из него и сделан наш ковёр. Светло-коричневый. Такой же, как шерсть у джек-рассела, нашей собаки.
Вот только сейчас на ковре не пёс стоит на четвереньках. И держит во рту свою игровую палку…
Почти полностью голый, в одних боксерах, на четвереньках стоит посреди ковра мой Димка. В зубах он сжимает собачью резиновую кость… Нет, это точно она! Та самая, которую дети бросают Шустрику, а он бежит за ней вприпрыжку, чтобы найти и вернуть…
Ну, так вот! Он держит её и рычит, как собака. И всё бы ничего! Я бы даже сказала, что будь он один, я бы отвернулась. Мало ли кто как снимает стресс, накопленный долгой и тяжёлой неделей?
Но всё дело в том, что на нём, оседлав, сидит наша домработница, Люда. Она тоже полуголая. Ведь костюм горничной, который ей, безусловно, мал, вряд ли можно считать одеждой. Он так и впивается в её аппетитные бока. Груди так и подавно вываливаются наружу! Ляжки так плотно обхватили бока моего ненаглядного. А в левой руке она держит…
О, господи, что это? Кнут? Плётка? Ремень?
- А, ну! Пошёл! – покрикивает не своим голосом на моего мужа, и хлещет его этой плёткой по заднице.
Тот поскуливает. То ли притворно, то ли ему, правда, больно?
- Плохой пёсик! Плохой! Будешь наказан! Ты понял? Будешь наказан! – и ещё один удар предвещает новый скулёж, производимый стоящим на четвереньках Димой.
От всей этой сцены я никак не могу оторвать глаз. Хотя стоило бы! Наоборот, ещё внимательнее щурюсь и жалею, что не надела очки.
Наверняка, всё это имеет какое-то логическое объяснение? Иначе и быть не может!
- А ну-ка, ложись на спинку, гадкий пёсик! И покажи мамочке, как ты виноват! – пригвождает очередным ударом плётки Людмила моего… я не знаю, могу ли я так называть его? Мужа.
Тот, заскулив так жалобно и взаправдашне, и получив свободу от сжимающих пут, ложится на спину. И дрыгает… Э… Лапками? Или всё же ногами?
А Людмила между тем, встав над ним во весь рост, продолжает хлестать. А затем опускается на колени, опоясав ими тело дрожащего под ней, не то человека, не то пса…
- А ну-ка, покажи мне, как ты виноват! А ну, полижи! – приговаривает Люда, медленно двигаясь всё выше и выше к нему. Пока её… юбочка «горничной» не заслоняет лицо трепещущего под ней в нетерпении Дмитрия.
Я вижу летящую в сторону кость, которой игрался наш пёс Шустрик. Она катится по полу, и достигает места, где я стою.
Раздаётся характерный звук. Как будто кто-то с наслаждением чавкает…
Я всё смотрю на лежащую у моих ног собачью игрушку. Она из резины, кажется? По виду похожа.
Вспоминаю, как я покупала её для Шустрика, нашего пса. Он тогда был совсем ещё крохой, щенком. Такой забавный, игривый. И Машка с Иваном постоянно дрались за возможность потискать его…
- Оооо! – слышу женское, - Даааа! Хороший пёсик! Послушный пёсик! Мамочка очень довольна!
Хочу поднять глаза, чтобы узреть эту сцену. Но не могу! Понимаю, что увижу. Его, лежащего на спине. С лицом, скрытым под юбочкой горничной.
Её, в этом жутком и тесном костюме, с запрокинутой вверх головой, и раздвинутыми ляжками…
«Господи», - думаю я. И оседаю на пол. Пакеты шуршат. Я оставляю их на полу, а сама беру в руки кость. Брезгливо так…
«Надо будет Шустрику новую купить», - думаю в какой-то прострации. А ещё надо будет купить новый ковёр. И новый диван. Да и всё обновить в этой комнате.
Эти двое так увлеклись, что не видят меня, и не слышат. А я иду на кухню. Наливаю себе воды из графина. И жадно пью.
Глаза бы себе выцарапать! А ещё лучше, головой об стену. Чтобы забыть, всё, что только что увидела…
Спустя, наверное, минут двадцать, а может быть, и сорок. На кухню вбегает мой муж. Вид у него, мягко говоря «уставший». Но какой-то… Не знаю даже! Пресыщенный что ли?
Причёска всклокочена, как будто его таскали за волосы. Рот красный, а лоб влажный от пота. Не хочу думать, от чего ещё он может быть влажным…
Он так и остался в трусах. Кое-где на теле ещё виднеются красные отметины, оставленные плёткой.
Сначала он как будто не замечает меня. Я, наверное, слилась с интерьером в своём платье льняном?
- Как ты, любимый? – говорю, когда он, открыв холодильник, ищет, чем бы поживиться.
Медленно, как будто боясь убедиться в том, что я тут, он выглядывает из-за дверцы холодильника.
- Привет! – говорю, столкнувшись с ним взглядом, - Хороший пёсик! К ноге!
Произнеся это, я даже причмокиваю губами, как обычно делают, когда подзывают собак.
Димка сглатывает, и бутылочка пива, которую он достал, выпадает из пальцев на кухонный пол. А пол-то у нас на кухне плиточный! Так что она разбивается вдребезги. И пиво с шипением разливается лужей у его босых ног.
- Дмитрий Александрович, вы что-то разбили? – слышу голос Людмилы.
А вот и она сама, раскрасавица! Всё в том же наряде, который, странно, что не порвался по швам…
- Ой, - застывает она на пороге кухни и хватается за горло, - А-анна Аркадии-евна…
Я вздыхаю:
- Не знала, Людмил, что ты ещё и кинолог? Ну, и как? – я киваю на мужа, у которого явный стояк, - Поддаётся дрессуре?
А затем, насладившись безумством в глазах у обоих, полная достоинства встаю и выхожу в коридор.