Страница 40 из 75
- Ну, вы, девчонки, расстарались, конечно, - смеюсь я, садясь на тот стул, где обычно сижу.
А тот, где обычно сидела Ульяна, уже занят Бэлой. И мне почему-то от этого так неуютно и тиско. И хочется встать и уйти!
Я открываю вино, разливаю его по бокалам. Мама сегодня в ударе. Всё говорит и говорит. Сперва об отце. О том, как бы он мною гордился. Не уверен, признаться! Он никогда не хвалил, просто кивал в знак одобрения. Со мной он был сдержан. А я так нуждался в его похвале…
Белка краснеет. Ещё бы! Первый раз мы вот так, у меня.
- Мам, ну хватит меня нахваливать, как будто я лошадь!
- Ну, почему лошадь, милый? – тянется мама ко мне через стол.
Я беру её руку, сжимаю.
- Ну, почему я не могу похвалить своего сына? Порадоваться за него, наконец? Вот видишь, ты смог! Ты добился. И это – начало большого пути.
А мне это видится так, что я где-то в середине. Начало было там, с Улей. С ней же я пережил свои взлёты, падения. А теперь по прямой, сам не зная, куда эта линия выведет…
- А я была уверена, что так и будет, вот только сглазить боялась, - тихо делится Белка.
Я усмехаюсь:
- Ну не сглазила ведь?
- Потому, что молчала, - смотрит она на меня, - Счастье любит тишину.
- Поддержу! Очень верная фраза, - мать опять поднимает бокал.
- Мамуль, а может, тебе уже хватит? – считаю в уме, сколько выпила мама. Она же обычно не пьёт. Так, пригубит немного. А тут, осушила до дна! И уже не впервые.
- Артур, ты какой-то совсем не весёлый? – пытается Бэла отвлечь.
Коротко хмыкаю:
- Сам не пойму.
- А вот я понимаю! – тут же находится мама, - Как говорил Фридрих Ницше: «После опьянения победой возникает всегда чувство великой потери». А это победа, сынок!
Я киваю и пью. Ницше, пожалуй, был прав. Вот только чувство потери касается вовсе не музыки.
Когда завершается ужин, то я выхожу на балкон покурить. Белка помогает маме на кухне. Но та отправляет её, «посмотреть», как там я.
Она, кутаясь в куртку, становится рядом со мной. Кладёт на плечо невесомую руку:
- Ты как?
Пожимаю плечами, отчего её рука соскальзывает:
- Нормально. Устал.
- Ну, тогда я домой? – произносит она.
Я хмурюсь, едва не сболтнув: «Ну, естественно». Неужели, она думала, что я предложу ей остаться здесь на ночь? И спать на постели вдвоём, где мы спали с Ульяной. Только с Ульяной и больше ни с кем!
И теперь, Боже мой, только в этот конкретный момент, понимаю… Я никогда не смогу привести сюда Бэлу. И никого не смогу. Эта кровать, наше любовное ложе, оно как оставшийся памятник нашей любви.
- Да, бельчонок, езжай. Я тебе такси вызову. Я бы отвёз, просто выпил.
- Не волнуйся, любимый, я справлюсь, - она прижимается тёплой щекой к моей правой руке, - Поцелуй меня только сейчас, а то я при маме стесняюсь.
«Мама?», - опасливо думаю я. Она называет её просто «мама». Уже?
Подавляю в себе эту глупую ревность. Ведь у Белки нет мамы! Да как я могу?
Повернувшись, ловлю её губы своими.
- Воняю же, - морщусь я, чувствуя дым сигарет.
- Пахнешь, - Бэла тянется ближе, теснее, желая углубить поцелуй.
- Поедешь со мною в Дубай? – предлагаю, поддев её талию и понимая, что это желанное тело не хочется здесь оставлять.
- С тобой на край света, - шепчет она, трогая нежной ладошкой мою колючую щёку.