Страница 84 из 119
22.
Достаю с полки сразу несколько стопок писем и иду к столику, устраиваюсь на диване.
Письма были военными, и в основном это просьбы о переводе, донесения с границы, списки погибших, отчёты о драконьих вылетах, выцветшие уведомления о наградах и похоронах.
Всё это в разные годы и двадцатилетней давности. Когда в столице был кризис.
Но среди них попадались и личные, очень короткие, нервные, будто написанные человеком, который боялся, что письмо перехватят.
Я читала всё подряд: рапорты, старые приказы, письма с обломанными печатями, списки раненых, погибших, пропавших.
Странно. В этом доме хранили всё. Даже уведомления о смерти людей, которых уже никто не помнил. Даже выцветшие списки, где чернила расползлись от сырости.
Но о моём появлении здесь почти ничего.
Будто меня не нашли, а просто забрали как ребёнка, не относящегося к этой семье.
Пока среди этого пыльного хлама не увидела знакомую фамилию на пухлом от бумаг конверте.
Подпись — Кристиан Лебланд, мой дядя.
Пальцы пронимает какое-то прохладное волнение, не жду я раскрываю его. Внутри сразу несколько писем.
Дядя писал с фронта своему брату. Ничего особенного, это были короткие сообщения о том, как обстоят дела в штабе.
Насколько я помню, Кристиан погиб достаточно молодым, но успевшим получить звание генерала. И это чувствовалось в последних его сообщениях.
И одна заметка привлекает моё внимание с коротким посланием:
«Мои намерения серьёзны, и я не собираюсь от них отказываться. Что бы ни говорили в штабе и в комиссии, это не грязный слух и не ошибка молодости. Я вернусь в Левиндор и сам всё решу.
До моего возвращения сделай всё возможное, чтобы заглушить разговоры. Особенно — о её положении».
И всё. Ни фамилий, ни пояснений…
Я замираю с отрывком бумаги в руках. Среди официальных и сухих писем это короткое явно чувствовалось напряжение и давление, и личным, даже через время.
Я знаю, что дядя не вернулся в Левиндор живым.
Быстро переворачиваю лист и смотрю на дату…
Дата совпадала с той самой неделей, когда Кристиан Лебланд погиб на границе.
Через три дня после этого письма…
Я смотрю на цифры, и почему-то пальцы начинают неметь, а внутри растёт ощущение, что кто-то много лет назад очень аккуратно закрыл дверь, а я сейчас впервые нашла щель.
Делаю вдох.
— Так о каком скандале речь?
Я сам всё решу…
Смотрю ещё несколько секунд и сворачиваю лист бумаги, прячу во внутренний карман своего кителя.
Продолжаю свои поиски. И снова грамоты, заключение и прочее, прочее, пока в не постучали. В дверь резко стучат.
— Секунду, — говорю я и торопливо начинаю складывать всё обратно.
Быстро собираю конверты и папки и возвращаю на полку.
Поправил китель выхожу в дверь.
— Ужин, леди, — оповещает горничная.
Пришлось спуститься в столовую.
Отца до сих пор не было, чему я была благодарна всем высшим силам.
Ужинала я, разумеется, в одиночестве, но аппетита не было, а глубокое чувство чего-то сверлящего не дает покоя.
Вспоминаю разговор с Морстейном, и внутри будто тучи сгущаются.
Зачем я наговорила ему всего. Теперь он, наверное, не захочет встреч со мной.
Но так оно будет и лучше, разве нет, Френс?
Умом все понимаю, но внутри такая яма, что аппетит испортится окончательно.
Адъютант ректора ждёт, а я тут засиживаюсь.
Смотрю на часы, делая глоток томатного сока из стакана, собираюсь выходить из-за стола, но тут натыкаюсь снова на портрет своего дяди.
Светлые волосы зачесанные волной назад, открывая молодое и волевое лицо.
Сердце сживается от мысли, что он погиб таким молодым.
Осознание, что его жизнь оборвалась, и осталось какое-то незавершенное дело, заставляет замереть на секунду.
Отец точно знает больше.
В этом доме вообще все знали больше меня. Даже стены, кажется, знали. Даже эти проклятые портреты.
А я — нет.
Я только носила фамилию Лебланд и должна была быть благодарна, что мне её вообще дали.
Бесполезно что-то вытягивать из Альберта Лебланда. Он не считает нужным делиться со мной прошлым, не раз давал мне это понять.
Я встаю со стула, откладывая салфетку, беру китель со спинки стула надеваю, всовывая руки в рукава, но взгляд возвращается снова на портретную фотографию.
Тишина повисает в столовой на миг.
Почему он висит в стороне?
Не над камином, не рядом с основателями рода, не среди наградных портретов.
А здесь. На боковой стене, почти в тени.
Для генерала слишком скромно.
Сама не знаю, что делаю, но ноги заставляют меня направить к портрету.
Вблизи дядя будто живой, глаза такие, будто насквозь видят.
Оглядываю рамку, она металлического цвета.
Протягиваю руку и касаюсь её, чувствуя под пальцами холод.
— Интересно, какого она года?
Окидываю целиком, но нигде не вижу пометок.
Беру ее с полки.
Тяжёлая довольно.
Я переворачиваю, чтобы найти надписи и удивленно приподнимаю брови.
На обратной стороне рамы между деревянными планками была вставлена узкая полоска бумаги.
Я облизываю пересохшие губы и бросаю взгляд на дверь. В коридоре тихо, но от этого только тревожнее. Кажется, стоит мне сейчас дотронуться до находки, и кто-нибудь обязательно войдёт.
Но пальцы уже подцепляют край.
Я вытаскиваю полоску и разворачиваю.
На ней всего несколько символов.
Шифр.
Цифры и знаки, выписанные ровным, почти военным почерком.
Я медленно поднимаю взгляд.
И только теперь замечаю за портретом тёмный прямоугольник в стене.
Сейф.
Он был скрыт так аккуратно, что без снятой рамы я бы ни за что его не увидела.
Сердце ударяет куда-то в горло, когда я открываю дверцу и пред глазами металлический корпус и набор кнопок.
Я снова смотрю на шифр. Потом на дверной проём. Потом на сейф.
Пальцы дрожат, когда я ввожу код, нервная дрожь скользит по позвоночнику.
Внезапно механизм внутри тихо щёлкает.
Дверца поддаётся.
Я замираю, даже не дышу.
Внутри нет ни бумаг, ни драгоценностей, ни оружия. Только маленький тёмный накопитель в защитном футляре.
Снова смотрю на дверь и осторожно беру накопитель в руки.
На корпусе едва заметная метка секретного сектора. И инициалы “К.Л”.
Кристиан Лебланд.
Я сглатываю и, сжав накопитель, быстро прячу в карман кителя. Закрываю сейф и ставлю портрет обратно.
Уже в мобиле я достаю свои находки и снова смотрю на узкую полоску с шифром, написанную рукой дяди. Потом перевожу взгляд на тёмный накопитель в защитном футляре.
Что, если он тоже связан с Кристианом Лебландом?
Наверняка. Ведь инициалы его.
Иначе зачем прятать код в портрете дяди, а сам сейф за его рамой?
Накопитель будто жжёт пальцы. И видно, что выполнен старой модели, более громоздкий и тяжёлый, чем мой.
Как же хочется узнать, что внутри.
Надеюсь, отец не обнаружит пропажу.
— Вы грустны. Что-то случилось? — вдруг спрашивает Алекс, прерывая мои размышления.
Я поднимаю взгляд и ловлю его глаза в зеркале.
— Просто устала немного, — отвечаю и снова смотрю на футляр.
— Или есть какие-то проблемы? Может, я могу ещё помочь? — не отступает он.