Истинная вина жестокого ректора-Дракона

21.

После ухода офицера Стрейна расписание занятий меняется. Первые уроки по иммерсии начинаются уже завтра.

Я весь вчерашний день, после того как улизнула от Морстейна в медпункте, думаю об этом. И сегодня с самого утра замираю, представляя, что будет на плацу.

За эти несколько дней майор Морстейн ни разу меня не позвал.

Ни приказа. Ни записки — немедленно явиться.

Ничего.

И я должна была бы радоваться.

Правда ведь? Вот оно, свободное дыхание. Он не стоит напротив, не смотрит так, будто уже всё про меня понял, не говорит этим своим голосом, от которого у меня внутри всё сначала сжимается, а потом почему-то плавится.

Но нет.

Я, разумеется, не радуюсь.

Я хожу по коридорам, занимаюсь, отвечаю на занятиях, ем, делаю вид, что всё нормально, и всё равно ловлю себя на идиотской мысли: а он вообще помнит, что я ушла?

Помнит, конечно.

Морстейн ничего не забывает.

Вот в этом-то и проблема.

Если бы он потребовал объяснений, я хотя бы знала, что делать. Например, упереться. Или разозлиться. В крайнем случае держать подбородок выше. Напомнить себе, что он ректор, майор, будущий муж Аурелии и мужчина, от которого мне лучше держаться подальше.

А он просто даёт мне расстояние.

И я вместо того, чтобы этим расстоянием пользоваться, начинаю думать о нём ещё больше.

Прекрасно. Просто великолепно, Франческа.

Сбежала из медпункта, чтобы не запутаться окончательно, и что в итоге? Запуталась ещё сильнее.

Я несколько раз почти честно спрашиваю себя: что теперь между нами?

И каждый раз быстро нахожу какое-нибудь важное дело: поправить форму, перечитать расписание, переключиться на разговоры о мелочах, думаю об иммерсии, о завтрашнем плацу, о том, как не опозориться перед всем блоком. И не упасть голышом на плац.

Что угодно, только не это.

Потому что если я начну думать честно, придётся признать неприятную вещь.

Мне нравятся его руки.

Нравится, как он смотрит. Нравится, как произносит моё имя. Нравится, что рядом с ним я не чувствую себя по-другому, не так, как раньше — жалкой, ничейной, приютской тупицей, которой случайно позволили стоять среди лучших курсантов академии.

И да, мне нравится то, с ним…

Вот. Сказала.

Мысленно, конечно. Потому что вслух я бы, наверное, умерла на месте от стыда.

Но одно дело — признать это.

И совсем другое — позволить себе забыть остальное.

Он не свободен.

Есть Аурелия. Есть его помолвка. Есть я, которая не собирается становиться чьей-то тайной слабостью, случайной ошибкой или удобным утешением между чужими обязательствами.

Впрочем, жаркие мысли о ректоре я заставляю себя отложить и подумать над тем, как мне узнать больше о своей матери.

В прошлый раз отец дал мне жесткий отпор. Возвращаться к этому неприятному вопросу нет никакого желания.

Значит, в этот раз я не пойду к нему с дрожащим голосом и прямыми вопросами.

Я попробую раздобыть то, что он не собирался мне открывать. Архивы. Письма. Старые бумаги. Всё, на что раньше я не обращала внимания.

Рэммел сказал: если понадобится выехать, предупредить его, и он попросит Алекса отвезти меня.

Значит, мне придётся явиться к нему.

Чтобы снова не думать о Морстейне, об отце, о завтрашней иммерсии и окончательно не свести себя с ума, вместо столовой я иду на тренировочное поле.

У мишеней уже занимаются девушки из нашего красного блока, и я почти с благодарностью присоединяюсь к ним.

Воздух прохладный, но после первых выстрелов кожа быстро теплеет. Пахнет порохом, сырой землёй и металлом.

Ранжет ложится в мои руки привычно.

Тяжело и знакомо.

Я вскидываю его к плечу, прищуриваюсь и задерживаю дыхание.

Выстрел.

Мишень дёргается.

Не центр, но близко.

Я выдыхаю, перезаряжаю и палю снова.

На третьем выстреле пальцы перестают дрожать. На пятом — мысли становятся тише. На седьмом я почти улыбаюсь, потому что впервые за эти дни чувствую не вязкую растерянность, а силу.

Свою.

— Неплохо, Лебланд.

Я опускаю ранжет и оборачиваюсь.

Биас стоит в нескольких шагах от меня, засунув руки в карманы форменных брюк. Смотрит не на мишень, а на меня.

И от этого взгляда я вдруг внезапно вспоминаю, что стою без кителя.

В одной рубашке, с закатанными рукавами, растрепавшейся от ветра прядью у щеки и ранжетом в руках.

И почему-то впервые за долгое время мне становится неловко, что на меня смотрят как на… девушку, а не как на какую обузу, от которой хотелось поскорее отделаться.

— Просто пытаюсь не опозориться завтра, — отвечаю я и ставлю ранжет прикладом к земле.

— Если это попытка не опозориться, боюсь представить, как ты стреляешь, когда стараешься.

Я хмыкаю, но в груди всё равно становится неловко.

Это что, комплимент?

Биас подходит ближе, ненавязчиво сокращает расстояние так, как по старой памяти наших тренировок.

— Хочешь возобновить тренировки по щиту? — спрашивает он. — Тебе не помешает научиться останавливаться до того, как сила начинает нестись напролом.

Улыбка невольно появляется на моих губах.

Я опираюсь ладонью на ствол ранжета и смотрю на мишени, чтобы выиграть несколько секунд.

Предложение разумное. Полезное. Даже правильное.

Но почему-то я продолжаю чувствовать смущение.

Может быть, потому что Биас смотрит слишком внимательно. Может быть, потому что я слишком остро чувствую отсутствие кителя на плечах. Раньше меня это как-то не волновало.

Может быть, потому что после Морстейна я вообще начала замечать расстояние, взгляд, мужской интерес.

И собственную реакцию на него.

Просто я никогда не была интересна другим, а сейчас… всё становится вдруг иначе.

— Хочешь покажу один приём? — спрашивает Биас, кивая на ранжет.

— Приём?

— Да. Только вообще-то я не должен разглашать это. Профессиональный секрет нашего синего блока.

Биас из лётных, а они на порядок выше красного блока. С этим трудно спорить. И, конечно, мне хочется узнать их секреты.

Не потому, что это запрещено. Хотя и поэтому тоже.

— Думаю, никто бы не отказался, — говорю вслух.

Я всё-таки беру китель и надеваю его, оставляя расстёгнутым. Всё-таки сняла я его потому, что жарко. После тренировки ткань кажется слишком плотной, ворот давит на шею, а галстук я, кажется, затянула кое-как.

Взгляд Биаса всё равно задерживается на пальцах, сжимающих ранджет. На выбившейся пряди у виска. На расстёгнутом кителе. На галстуке, который после тренировки съехал чуть ниже.

Я машинально протягиваю узел выше.

Глупость какая.

Мы просто учимся в одной академии. Общение между взводами — мужскими и женскими — совершенно нормально. Тем более на стрельбище. Тем более когда один курсант объясняет другому приём.

Я убираю неловкость в сторону и поворачиваюсь к мишени, освобождая Биасу место рядом с собой.

И тут же вспоминаю, как Рэммел Морстейн стоял у меня за спиной.

Как поправлял положение руки. Как его голос звучал рядом с ухом. Как от одного его голоса у меня по коже проходила дрожь, совершенно не имеющая отношения к стрельбе.

Нет, эти мысли в сторону.

— Смотри, — говорит Биас.

Он берёт мой ранджет в руки, но не касается меня без необходимости. Показывает, как изменить хват, где ослабить кисть, как переносить вес с пятки на носок.