Страница 57 из 119
Плевать.
Выскальзываю за дверь и тут же попадаю в чьи-то руки.
— Куда вы собрались, Франческа?
Я замираю и вскидываю подбородок.
Лицо Александра совершенно спокойное, кроме глаз — они искрятся откровенным любопытством и весельем.
И меня уже бросает в острый жар стыда.
Я не шарахаюсь в сторону, хотя первое желание именно такое — отшатнуться, запахнуть на себе одежду, спрятать шею и отвернуться.
Но если я сейчас дёрнусь, он сразу поймёт, что я уязвима.
А Александр не просто адъютант. Он глаза и уши этой академии. Справочник чужих слабостей. Человек, который стоит у дверей Морстейна и знает, кто входит, кто выходит, у кого бледное лицо.
И теперь он смотрит на меня. На сбитый ворот. На волосы. На губы. На руки.
Не спрашивает. Просто добавляет меня в свой внутренний список.
В этой академии такие люди опаснее замков. Замок хотя бы молчит.
Поэтому я только медленно опускаю взгляд на его руки.
Он держит меня за плечи легко, почти лениво. Скорее как человека, которого успели поймать при падении.
А падение у меня впечатляющее. Что уж сказать.
И всё-таки было в нём что-то человечное, в отличие от ректора.
— Хочу вернуться в казармы, — отвечаю чуть с запозданием.
— Боюсь, с этим возникнут небольшие затруднения, Франческа Лебланд.
Он сразу отпускает меня. И почти галантно отступает на полшага.
Почти. Потому что между мной и дверью в коридор всё равно остаётся он.
Фамилия отца бьёт в грудь. Воздух перехватывает, напоминая о катастрофе.
Лебланд. Это слишком много для меня значит, чтобы игнорировать последствия.
Фамилия, данная мне поздно, осторожно, не имя, а пропуск в мир, где меня каждый день проверяют на право остаться.
В этой академии фамилия значит больше лица. Больше слов. Иногда даже больше правды. И я это выучила как урок.
И если сегодня утром кто-то увидит меня выходящей из приёмной Морстейна в таком виде, то обсуждать будут не Морстейна.
Меня.
Потому что майор Морстейн — часть порядка.
А я — трещина в чужой родословной.
Я непроизвольно дёргаю подбородком и сглатываю сухость.
В отличие от меня, Александр выглядит безупречно. Свежий мундир, застёгнутые манжеты, спокойное лицо. Будто утро для него началось с кофе и докладов, а не с женщины, выскользнувшей из комнаты его начальника.
Он чуть склоняет голову набок, словно оценивает мою выдержку. Прядь каштановых, гладко зачёсанных волос открывает высокий лоб. Даже не нахмурился.
— Майор просил вас пока не выпускать.
Просил.
Какое удобное слово для приказа.
Здесь вообще любили красивые слова.
“Просил” вместо “приказал”.
“Наблюдение” вместо “задержание”.
“Меры безопасности” вместо “вы теперь не выйдете без его разрешения”.
В академии Морстейна любой приказ умел выглядеть прилично, пока не упирался тебе в горло.
Взгляд Александра скользит по мне внимательно: на сбитый ворот, на незастёгнутые манжеты, волосы, выбившиеся из пучка.
Кожа всё ещё держит запах Морстейна, от которого до сих пор слабеют ноги.
Хуже то, что стоит мне об этом уловить, и тело вспоминает раньше меня.
Кожа на талии будто снова теплеет под ладонями ректора. Плечи сами напрягаются, словно ещё чувствуют тяжесть его пальцев. Внизу живота тянет коротко, горячо, почти больно, и я тут же сжимаю колени сильнее.
Нет.
Не сейчас.
Я медленно вдыхаю, но воздух застревает где-то под рёбрами.
Память беспощадно возвращает ощущения: его дыхание у виска, низкий голос, от которого дрожь шла по шее вниз, к позвоночнику. Жар его тела рядом. Собственный сбившийся вдох.
Нет, Фрэнс, не вспоминай, пожалуйста.
Почти умоляюще стону.
Я не буду признавать, что в какой-то момент мне стало не страшно. И уж точно не буду подтверждать, что… что мне это понравилось.
От этой мысли внутри всё сжимается.
Становится жарко уже не от стыда, а злости на себя.
Александр, кажется, видит каждую мысль на моем лице.
Без слов понятно, чем мы тут занимались за дверью.
Я горько поджимаю губы, и они тут же отзываются болью и сладким спазмом внизу живота.
Да чтоб его!
С бессильной злостью перевожу взгляд на часы. Девять утра.
Штабной корпус уже проснулся. Курсанты на построении. Офицеры идут с докладами. Слуги разносят кофе и бумаги.
И если я сейчас выйду отсюда в таком виде, меня увидят не просто люди.
Меня увидит академия.
А академия умеет молчать только перед теми, у кого есть чин, кровь и власть. Обо всех остальных она говорит охотно. А с учётом того, как меня здесь “принимают”, у меня нет шансов…
— У него какие-то важные дела? — я смотрю на дверь, ведущую в кабинет. — Сколько ждать?
— Думаю, в этот раз он справится быстро, — улыбается Александр.
Я морщусь.
Мне совершенно не до его веселья.
Но спорить бессмысленно.
Он меня не выпустит. Даже пытаться не стоит.
Не потому что сильнее. Хотя сильнее тоже. А потому что за его спиной не просто дверь, а приказ Морстейна.
И если в кабинете у Морстейна сейчас кто-то посторонний, то я, пожалуй, останусь здесь настолько, насколько потребуется.
Лучше сидеть тихо здесь, в его апартаментах, чем выйти в коридор и стать слухом ещё до полудня.
Я прохожу к диванам и сажусь на самый край — так, чтобы видеть и дверь, и Александра одновременно.
Спина прямая. Колени вместе. Пальцы сжимаю на коленях.
Со стороны, если не присматриваться, можно решить, что я просто жду.
Не убегаю от жгучих воспоминаний. Не прячусь от собственных эмоций. Не пытаюсь отогнать мысль о Морстейне. И одного этого достаточно, чтобы кожа вспомнила, как он смотрел. Как молчал. Как будто каждое моё слабое сопротивление не останавливало его, а только точнее показывало, где я ещё держусь.
И где уже нет.
Я сжимаю пальцы на коленях.
Нет. Хватит.
Как же возврат назад. Возможность всё исправить.
Замираю. Я подошла к той же черте. Только теперь сама.
Прикрываю веки, чувствуя, как стыд всё ещё жжёт кожу. Пульсирует где-то под рёбрами, в кончиках ушей, в подушечках пальцев. Сердце бьётся слишком часто, и каждый удар отдаётся в горле.
За стеной Морстейн. За дверью его спальня, в которой я провела ночь. Вокруг — академия, которая будет смотреть на меня.
И от одной этой мысли остальные начинают путаться. Но я держусь. Потому что сейчас нельзя быть испуганной девочкой из приюта. Сейчас нужно быть той, кому когда-то дали фамилию Лебланд. Даже если эту фамилию могут отнять одним слухом. Одной сплетней. Одним словом Аурелии.
Александр проходит к столу и берёт в руки хрустальный графин и смотрит на меня чуть внимательнее.
— Вы как?
Вопрос звучит обыденно, но я слышу в нём не заботу, а оценку. Сколько я ещё продержусь на ногах. Не сорвусь ли. Не начну ли кричать. Не рухну ли прямо здесь, в приёмной Морстейна, превратив и без того скверное утро в полноценную катастрофу.
— Прекрасно, — отвечаю я.
Александр опускает взгляд на мои пальцы, сжатые слишком крепко.
— Обнадёживающе. Обычно именно так и отвечают люди, которым срочно нужна вода.
Он наполняет стакан и протягивает мне.
Я беру его. Я не хочу пить, хотя в горле пересохло так, будто я глотала песок. Просто нужно чем-то занять руки. Иначе начну теребить манжету, поправлять ворот и только сильнее выдам себя.