Страница 60 из 86
18
После недавнего ночного происшествия, связанного с нападением волков на подворье Ермоха с Матрёной, долго не могли прийти в себя.
— Я как чуял, что на всякий случай надо в сенях поставить вилы, — приговаривал после случившегося почти в течение всего следующего дня.
Для успокоения нервов жена предлагала хлопнуть чарку-другую самогонки. Тот отказался.
— Смотри-ка, — удивлялась Матрёна. — Знать, шибко ты, Ермолай, переволновался.
— Не то слово, — сокрушённо вздыхал муж. — Хоть какую бы бердану, да где её взять? — развёл он руками. — На вилы мало надежды. Просто повезло. Может, волк оказался трусливым, а, Матрёна? В другой раз так не повезёт ведь?
— И не знаю, что и сказать, — растерянно моргала та. — Я такого страху натерпелась, что и не помню, как всё и было. Будто во сне приснилось…
— Ага, лучше бы такие сны не видеть, — буркнул Ермоха и сам же себя поправил: — Во сне-то — ладно, а когда такое наяву случается, не приведи никому.
— Бабы тоже все перепугались, — начала взволнованно рассказывать Матрёна. — Мирониха теперь боится спать ложиться. Говорит, как услышит волчий вой, так и душа в пятки уходит. Ей кажется, что серые запрыгнут на крыльцо и начнут в сени дверь грызть.
— Зачем волкам Миронихины сени с дверью? Им мяска свежего подавай, — не без иронии подметил Ермоха.
Муж с женой помолчали, прислушиваясь, как скулит во дворе в конуре собака.
— И псины все попрятались, — продолжил разговор Ермоха. — Как зачуят волчий дух, не знают, поди, куда и сховаться.
— Охотничьи собаки с ребятами по тайге теперь, — отозвалась Матрёна.
— Да, Глушаку ловчее там с ружьями-то.
— Ему ловчее, а каково одной девке-то здесь?
— Да, хорошего мало, — согласился Ермоха. — Надо бы её проведать, как она? Может, чем-то помочь? Нешто сходить?
— Сходи проведай, — услышал в ответ от жены.
— Скоро промысловики-то вернутся уж?
— Евсейка сказал, что в середине марта.
— Говорят, прилично забили и зверя, и пушного зверька заготовили.
— Из заготконторы подводы отправляли на лабазы. Матвей Прокопьич дело знает.
— Евсейка ещё сказывал, что план почти выполнили, мол, от взрослой промысловой бригады почти не отстают. Ещё сказывал, что с медведем повстречались.
— С медведем?
— Ну да.
— Что-то рано он нынче из берлоги поднялся?
— Видно, тоже чует, что война идёт. Не спится косолапому.
— Скажешь тоже, Матрёна.
— Это не я, это Евсейка так пошутил, когда виделись. Я ему тоже хлеба сунула да пластик сала.
— Пускай едят. Ребятам не жалко. Только, видно, осенью последний раз кололи свинью. Туго теперь будет со скотиной. Видишь, как всё резко изменилось за полгода? Теперь все силы на колхоз. Фронт надо кормить, а мы уж как-нибудь выкрутимся. Ладно, Матрёна, пора на работу, до вечера скотный двор чистить — не перечистить.
— Так, ты с этими разговорами о волках и не поел толком! Только чаю и похлебал.
— Ладно, потом, за ужином, наверстаю. Вари кастрюлю.
— Ну, всё, — с облегчением вздохнула жена, — кажется, волчьи страхи улеглись…
* * *
Проводы на войну. Почти всем односельчанам запомнилось одно. Рядом с сельским Советом стояли запряжённые в телеги кони и почему-то сильно ржали. Вместе с ними голосили женщины. Лето было сухое, но в день отправки над селом посреди ясного голубого неба откуда-то стянулись облака. Они сгустились в тучи, которые быстро почернели прямо на глазах, и по крышам домов глухо застучали крупные капли дождя. Вскоре он перешёл в ливень, да такой, что и отъезжавшим новобранцам, и провожающим пришлось на время укрыться под кровлею. Кто-то облегчённо и с едва заметной радостью сказал, что дождь в дорогу — хорошая примета, но люди понимали, что уезжают и провожают на войну. Какие уж тут приметы? Хотя дождь в дорогу — всё-таки считалась и считается доброй приметой. И это невольно как-то успокаивало и тех, кто уезжал, и тех, кто провожал…
* * *
В деревнях после июльской мобилизации только молодёжь да старики остались. И бабы.
Валентина трудилась в колхозе телятницей и дояркой в одном лице. Усталость стала постоянным состоянием ещё не окрепшего толком девичьего организма. Не легче было и колхозницам постарше и тем, кто совсем в возрасте. Сожалея, смотрели они на молодых девок, а ничем помочь не могли. Поздним вечером Матрёне уже было не до разговоров с мужем. Поскорее бы прибрать на дворе домашнюю скотину, сготовить ужин да упасть спать.
— Может, налить, Еремей? — участливо глядя на супруга, спрашивала жена.
— Нет, — отказывался Ермоха, чувствуя ноющую боль в пояснице.
— Что так?
— Будто сама не знаешь?
— Устал?
— Устал.
…И всё-таки как ни уставал Ермоха за день на колхозной работе, но к репродуктору ходить не забывал. К вечернему выпуску новостей Совинформбюро. Возвращаясь домой, проводил своеобразную политинформацию Матрёне. Обычно приходил, усаживался на табурет у обеденного стола, пока жена хлопотала у печи, готовя ужин.
— Ну, Матрёна Ивановна, слушай свежие фронтовые новости, — медленно произносил он и начинал поведывать о том, что услышал сегодня из сказанного диктором Левитаном.
— Значит, бьют наши фашистов?
— Крепко бьют.
— А конец-то виден? — с надеждой в голосе и глазах спрашивала жена.
— До него малёхо далеко.
— Как это? И малёхо, и далеко? — не понимала она.
— А так и есть. Далеко, но малёхо, — уклончиво отвечал хитрый Ермоха. Ему самому сильно хотелось, чтобы оставалось до конца войны немножко, близко было до её окончания, но он понимал, что в действительности это не так, что до Победы ещё очень далеко, и потому придумал такую странную с точки зрения логики фразу. Но она устраивала Матрёну, обнадёживала в том, что конец войны — он всё равно уже не за горами, до него уже совсем, как считает муж, не так и далеко…
После обсуждения новостей супруги вспоминали односельчан, которые на фронте. Мирониха с июля месяца работала почтальоном, заменив молодую женщину, которая ушла на животноводческую ферму. Теперь у Миронихи работа такая — разносить почту и, конечно же, как всегда, новости.
Колхоз продолжал жить своей жизнью. Как и было повсеместно во всём сельском хозяйстве тыловых областей, брешь в работниках после проведения мобилизации закрыли женщины, старики да подростки.