Страница 22 из 61
— Меня звали Ольга Мирская. Я жила в другом мире, на Земле. Мне было тридцать четыре года. Я погибла в дорожной аварии и очнулась в замке, в теле Селесты. Сначала я даже не понимала, почему все называют меня другим именем.
Последние слова вышли тише первых. Дамиан не двигался. Смотрел на меня с таким вниманием, что мне захотелось немедленно заполнить молчание еще чем-нибудь понятным.
— У меня была своя жизнь. Работа, дом, друзья. Родители. Я помню их, хотя вы никогда не могли их встретить. Помню свое лицо. Оно было другим.
Он медленно отвел взгляд к чашке, потом снова посмотрел на меня.
— Вы хотите сказать, что вы не моя жена?
Я почувствовала, как тяжело стало дышать.
— Женщина, на которой вы женились два года назад, была Селестой Марен. Я не помню ее жизни так, как помнила бы свою. Иногда узнаю движение, знаю, где могла лежать вещь. Могу подписать ее имя. Но ее воспоминаний у меня нет. Я никогда не жила здесь до той аварии.
Дамиан поднялся. Не резко, но я все равно вздрогнула. Он сделал несколько шагов по дорожке и остановился возле дерева, опираясь левой ладонью о ствол.
Я осталась сидеть. Чай остывал у меня перед глазами, на салфетке расползлось мокрое пятно.
— А где она? — спросил он, не оборачиваясь.
Я уже слышала этот вопрос. От того, что могла его предугадать, отвечать легче не стало.
— Думаю, погибла. Я не знаю, что происходит после смерти. Не могу сказать, почему оказалась здесь. Но рядом со мной нет другого человека, ее голоса, ее мыслей. Есть только я.
Он убрал руку со ствола и повернулся.
— Вы уверены, что это не последствия удара? Лекарь предупреждал, что воспоминания могут путаться.
— Я помню тридцать четыре года, Дамиан. Не все дни подряд, конечно. Но свою школу, первую работу, квартиру, в которой жила. Людей, с которыми дружила. Это не несколько странных снов.
Он смотрел на меня, и я заставила себя не отворачиваться.
— Я понимаю, почему вы спрашиваете. Сама пыталась думать так в первые дни. Надеялась проснуться в своей постели. Но ничего не изменилось.
Дамиан вернулся к скамье, однако не сел. Положил ладонь на спинку и спросил:
— Когда вы очнулись после аварии, это уже были вы?
— Да.
— И когда мы говорили о разводе?
— Тоже я.
Он медленно выдохнул. Я увидела, как напряглись пальцы на деревянной спинке, и представила, как могли теперь звучать для него наши прежние разговоры.
— Мне нужно было сказать раньше, — произнесла я. — Я боялась. Совсем не знала этого мира, не понимала, что со мной сделают, если услышат такое. А потом стало удобно объяснять все потерей памяти. Вы предложили разойтись, и я решила, что смогу просто уехать и начать жить сама.
— Не говоря мне?
— Да.
Это слово далось труднее всего. Я могла бы еще долго объяснять свой страх, но оно все равно оставалось правдой.
Дамиан сел на другой край скамьи. Между нами было достаточно места, чтобы положить книгу, но я чувствовала это расстояние всем телом.
— Марта знает?
— Я рассказала ей вскоре после переезда. Ей тоже было трудно поверить. И тяжело, потому что она любила Селесту.
Он кивнул. Некоторое время смотрел на свои руки, потом спросил:
— Что вы делали в своем мире?
Я не сразу поняла вопрос.
— Работали кем?
— Координатором мероприятий в городском культурном центре. Это место, куда люди приходят на концерты, занятия, праздники. Я помогала все устроить: находила исполнителей, договаривалась о времени, считала расходы, встречала гостей.
— Поэтому музыкальные вечера.
— Да. Здесь это оказалось одним из немногих знакомых дел. Я не стала лучше играть после переезда. Этим занимается Лора.
Я остановилась, поняв, что опять пытаюсь объяснить себя через то, какую работу умею делать.
Дамиан молчал. Потом поднял глаза.
— А ваша семья?
— Родители умерли раньше. Замужем я не была. Детей не было. Были друзья, люди, с которыми я много лет работала. Для них я умерла в той аварии.
В первый раз за весь разговор мне пришлось посмотреть в сторону. На дорожке лежал кленовый лист, еще зеленый посередине, с подсохшим краем. Я смотрела на него, пока голос снова не стал послушным.
— Когда вы рассказывали, как мать танцевала с вами, — произнес Дамиан, — это была ваша мать?
— Да. Я вспоминала ее. Сказала правду, но вы не могли понять, о ком я говорю.
Он провел ладонью по лицу и опустил ее на колено.
— Я не понимаю, как это возможно.
— Я тоже.
— Смотрю на вас и вижу человека, которого знаю. Голос, лицо, руки. А вы говорите, что ее больше нет.
Мне захотелось коснуться его, хотя бы положить ладонь рядом. Я удержалась. Нельзя было просить его принять рассказ только потому, что нам хорошо сиделось рядом несколько дней назад.
— Мне очень жаль, Дамиан.
Он покачал головой, но я не поняла, к чему относилось это движение. Потом спросил:
— Почему вы решили рассказать сейчас?
Я посмотрела ему в лицо.
— Потому что жду ваших писем. Мне нравится, когда вы приезжаете. Я хотела снова сидеть с вами в саду, разговаривать, читать. И поняла, что позволяю вам сближаться с человеком, о котором вы не знаете самого главного.
Он слушал, не отводя глаз. Я впервые говорила ему так прямо о том, что чувствую, и никогда прежде мне не было настолько страшно услышать ответ.
— Я не жду, что вы сразу поверите, — добавила я. — Но вы должны были узнать это от меня.
Дамиан посмотрел на столик, на нетронутый чай, потом снова на меня.
— Мне нужно время. Сейчас я даже не могу понять, о чем спрашивать дальше.
Я кивнула. Слова прозвучали спокойно, а мне все равно показалось, что я вот-вот расплачусь.
— Конечно.
Он встал и взял перчатки. Я поднялась следом. Пока мы шли к дому, он ни разу не коснулся меня, а я не пыталась заговорить о чем-нибудь обычном.
В передней Дамиан остановился, словно хотел что-то добавить. Потом только сказал, что напишет, и вышел к карете.
Я не стала провожать его на крыльцо. Осталась у открытой двери и смотрела, как он садится. Когда экипаж тронулся, закрыла дверь и несколько мгновений держалась за ручку.
Марта подошла из кухни. Посмотрела на меня, потом на книгу, которую я все еще прижимала к себе.
— Рассказали?
Я кивнула.
— Ему нужно подумать.
Она ничего не ответила сразу. Протянула мне платок. Я только тогда поняла, что по щекам текут слезы.
— Я знала, что так может быть, — сказала я. — Все равно почему-то надеялась, что он сразу поймет.