Фармазон

Глава 3

Глава 3

Глава 3

Задача казалась нерешаемой, но время пошло, и часики тикали.

Покосившись на Сивого он сидел и потирал ногу, вид уже имел здоровый и как мне показался он даже прибавил в весе.

— Поправляйся, брат, — негромко сказал я, подходя к койке. — Копи силы, как доктор велел. Нам твои пудовые кулаки еще ой как пригодятся.

Сивый искренне улыбнулся и благодарно кивнул.

В раздумьях я вышел в коридор.

Первое, что пришло мне в голову — уточнить у Пелагеи, говорила ли она с тем чиновником, что обещал помочь, и сколько он заломил за вызволение ейного хахаля.

У Вари к сожалению спрашивать бесполезно, они давно уж не общаются, а Пелагея и работу могла сменить

Обмозговав тему, я двинулся на кухню, где оставил пацанов. Парни сидели за длинным столом, уплетая горячее. Ложки так и мелькали. Выцепил взглядом Шмыгу — он как раз дожевывал краюху серого хлеба.

— Поди-ка сюда, на два слова, — позвал я.

Пацан тут же вскочил, проглатывая кусок на ходу, и подскочил ко мне.

— Бросай всё. Мухой лети на Гончарную, дом 12, полуподвал. Там должна быть Пелагея, чернявая такая, зуба нет. Глянь — там она или на работе. Если там — пусть меня дождется. Если ее нет — вызнай в соседних комнатах, где она работает нынче.

— Мигом обернусь! — шмыгнул носом пацан.

Пока он носился, я уселся рядом с парнями. Даша тут же поставила передо мой чашку с теплой кашей. В голове крутилась смета Зембицкого. Двести рублей — сумма не малая. Нужно было срочно сравнить ее с другими вариантами. Если тот самый чиновник тюремного ведомства, про которого говорила Пелагея, запросит меньше и даст твердые гарантии, то, возможно, выкупить Рябого через него выйдет куда дешевле и надежнее. Без всяких жмуриков и пряток в мертвецкой. Она говорил о ста рублях, и это было приемлемо.

Шмыга вернулся через час, тяжело дыша.

— Нету ее на фатере, Сень, — выдохнул он, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. — Меня дворник поймал, уши чуть не отодрал. Но я сказал, что до Пелагеи он и отпустил. Сказал, что еще затемно на поденщину ушла. На Фонтанку. Там портомойня плавучая стоит, вот она туда стирать подалась. Копейку сшибать.

— Понял. Молодец. Иди, доедай.

Ближе к полудню я уже спускался по гранитным ступеням набережной Фонтанки. Погода окончательно испортилась.

Плавучая прачечная представляла собой длинный дощатый плот с навесом, намертво пришвартованный к спуску. Это был настоящий адский конвейер. Густой, едкий пар от горячих чанов мешался с ледяным речным воздухом. В нос шибало запахом щелока, мокрой шерсти и речной тины.

Сквозь клубы пара я видел десятки женщин. Сгорбленные, закутанные в драные шали, они стояли на коленях прямо на мокрых досках плота, полоща тяжелое белье в ледяной, обжигающей воде Фонтанки. Звук непрерывного шлепанья мокрой ткани о деревянные вальки и тяжелое, хриплое дыхание сливались в единый, тягучий гул. Рядом громоздились огромные плетеные корзины, доверху набитые сырыми, неподъемными простынями.

Я пошел вдоль края плота, вглядываясь в измученные лица.

Пелагею я узнал не сразу. Она осунулась еще сильнее, кожа приобрела землистый оттенок. Смуглые, посиневшие от холода руки с вздувшимися венами яростно выкручивали какую-то тяжелую мужскую рубаху. Черные волосы выбились из-под платка и мокрыми прядями прилипли к лицу.

— Пелагея! — окликнул я, перекрывая шум ветра и плеск воды.

Она вздрогнула, выронила рубаху в корзину и обернулась. Когда она увидела меня, в ее тусклых, угольно-черных глазах мгновенно вспыхнул такой яркий, отчаянный огонек надежды, что мне на секунду стало не по себе. Она вытерла мокрые руки о передник и, тяжело ступая по скользким доскам, бросилась ко мне.

Мы отошли чуть в сторону от спуска, спрятавшись от ветра за гранитной тумбой. Пелагея дрожала — то ли от ледяной воды, то ли от нервного напряжения.

— Сенька… Родненький, — выдохнула она, заглядывая мне в глаза. В провале ее улыбки зияла знакомая щербина. — Пришел все-таки…

Я посмотрел на ее посиневшие губы и перешел сразу к сути.

— Ты ходила к чинуше, сколько это будет стоить? И как именно он поможет?

При упоминании чиновника лицо Пелагеи вдруг странно дрогнуло. Огонек надежды в глазах погас, сменившись тоскливой, затравленной безнадегой. Она опустила взгляд на свои красные, стертые до крови костяшки пальцев и как-то грустно, виновато кивнула.

— И узнавала… и даже задаток дала, — тихо, почти шепотом призналась она.

Услышав это, я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Задаток? Зачем? Пелагея, я же русским языком просил: просто узнать цену! Выяснить, как он все провернет! Какого черта ты полезла с деньгами?

Она вскинула голову. В ее глазах блеснули злые, отчаянные слезы.

— А что мне было делать, Сенька⁈ — с надрывом, защищаясь, бросила она. — От тебя вестей не было! День проходит, другой… Я ж извелась вся! Думала, забыл ты про нас или бросил! Пошла я на встречу с этим… тлей канцелярской. А он мне прямо в лоб: дело срочное, говорит, горит! Твой миленок вот-вот на этап пойдет.

Пелагея судорожно сглотнула, кутаясь в мокрую шаль.

— Сказал, надо пятьдесят рублей прямо сейчас. Срочно, то есть. И тогда он сегодня же устроит перевод Гришки из лазарета на кухню! Сказал, потом поздно будет. А с кухни, говорит, уже легко его выкупить вчистую. Я свои двадцать пять рублев отдала… И серьги… Серьги золотые, что ты подарил, тоже ему всучила. Он клялся, что вечером Гришка уже на кухне будет…

Она вдруг закрыла лицо руками и затряслась в беззвучном плаче.

— Только с тех пор о нем ни слуху, ни духу, Сенька! Вчера к управлению бегала, так меня городовые взашей прогнали. Видно, обманул он меня, Сеня. Обчистил до нитки, пользуясь горем бабьим…

Слушал я её сбивчивый, жалкий лепет, и внутри всё переворачивалось от холодной, циничной злости. Классика. Чистая, хрестоматийная классика развода.

Когда тебе говорят: Надо срочно, прямо сейчас, завтра будет уже поздно — это верный признак того, что тебя стригут, как овцу. Лоха нужно держать в панике, чтобы он не успел опомниться, включить голову или навести справки.

Да и если хоть на секунду пораскинуть мозгами: какая, к дьяволу, кухня⁈ Рябой с распоротым животом лежит в лазарете, он дышал то через раз, не то что картошку чистить или тяжелые котлы таскать! Но Пелагея мозги не включала. Она просто баба, обезумевшая от страха за своего мужика, готовая схватиться за любую, самую гнилую соломинку.

Досадливо поморщившись, я подавил в себе желание высказать ей всё, что думаю о её умственных способностях. Сейчас от этих нравоучений не было никакого толку.

— Тихо, — я жестко взял её за худые, трясущиеся плечи и слегка встряхнул. — Слёзы утри. С этой канцелярской гнидой мы потом разберемся. Я ему твои серьги поперек горла вставлю. А сейчас слушай меня и запоминай каждое слово.

Пелагея судорожно всхлипнула, но затихла, преданно глядя мне в глаза.

— Врач в больнице, тот самый, что Гришку с того света достал, дал нам три дня. Максимум. Потом Рябого выпишут по бумагам, переведут в пересыльную тюрьму, а оттуда — этап. И всё, поминай как звали. Значит, вытаскивать его будем сами, прямо из Александровской.

Она испуганно захлопала мокрыми ресницами:

— Сами? Да как же…

— Это уже моя забота, — отрезал я. — Твоя задача другая. Ты в своем прачечном деле всех знаешь. Слухи, подряды, кто кому стирает — всё на виду. Немедленно бросай свои корыта на Фонтанке и землю носом рой, но найди ту прачечную, у которой сейчас казенный подряд на стирку белья из Александровской больницы. Тифозного, холерного, окровавленного — любого.