Фармазон

Мое пальто сидело идеально, ботинки поблескивали после утренней чистки. Я шел уверенно, по-хозяйски, и встречные прохожие инстинктивно уступали дорогу, принимая меня за гимназиста из хорошей семьи или сына зажиточного купца. В этом мире одежда и осанка значили больше, чем паспорт.

Мы свернули к массивной парадной доходного дома, где квартировал доктор Зембицкий.

Путь нам преградил настоящий цербер. Огромный бородатый дворник с медной бляхой на груди вырос на пути, поигрывая тяжелой метлой. Он первым делом заметил всклокоченного Яську и уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать привычное: «Пошли вон, оборванцы! Нечего тут пачкать!»

Но его взгляд наткнулся на мое лицо. Дворник осекся, разглядывая сукно моей одежды. Тон его мгновенно сбавился, хоть и остался суровым.

— К кому прете, молодые люди? — спросил он, преграждая черенком метлы вход в парадную. — Здесь приличное место, не для шатаний.

Я не отвел взгляда.

— К Ивану Казимировичу Зембицкому, — произнес я. — По делу. Он ждет.

Дворник слегка растерялся. Мой тон выбил его из колеи — так пацаны из подворотен не разговаривают. Он даже поправил шапку, словно раздумывая, стоит ли хамить дальше.

— Так ведь… нетути господина доктора дома-с, — буркнул он, почесывая затылок. — Убыли-с еще спозаранку по вызовам. Больных пользовать изволят, дело известное — сейчас по всему городу хвори. Когда вернутся — неведомо. Может, в обед, а может, и к самой ночи.

Внутри шевельнулась досада. План быстро потрясти Зембицкого на предмет надежного стряпчего летел к чертям.

— Понятно, — кивнул я.

Я полез в карман, выудил медный пятак и коротким, щегольским щелчком отправил его в воздух. Дворник ловко, по-медвежьи перехватил монету на лету. Его брови удивленно взлетели.

— Передай доктору вот что, — чеканил я каждое слово, впечатывая в память мужика. — Заходил Арсений. Хотел переговорить по важному вопросу. Скажи: «И ты знаешь, где найти». Запомнил?

Дворник, осторожно пряча медь в глубокий карман фартука, солидно кивнул.

— Как не запомнить-с. Арсений. Передам-с в точности, как воротится.

Я развернулся и твердым шагом направился прочь, увлекая за собой ошарашенного Яську. Краем глаза я видел, что дворник так и остался стоять с метлой в руках, озадаченно теребя бороду. Он явно пытался сообразить, что это за барин только, что выдал ему на чай и оставил приказание.

— Ох, Сеня… — выдохнул Яська, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Ты его как на пласу вытянул. У него аз мизинец задложал.

— Авторитет, Яся, строится на мелочах, — ответил я, ускоряя шаг. — У Зембицкого прием окончен, не начавшись. Значит, возвращаемся в приют. Пора проверить, как наши справились.

Мысли уже переключились на Кота и Спицу.

— Быстрее, Яся.

Поднявшись на чердак, я увидел, как Спица сидел на корточках перед ящиком, высунув кончик языка. Рядом горела огарок свечи, бросая длинные, дрожащие тени на стропила. Тут же кемарили Кот и Упырь. При моем появлении оба подобрались.

— Гляди, Сеня. — Он протянул мне листок.

Я взял. Свинцовый шрифт лег на бумагу жирно, с легким перекосом, что придавало посланию еще более зловещий вид. Текст был составлен по всем правилам:

«Милостивый государь! Дошло до нас, что вы в делах своих об интересах сирых и убогих забываете. Напоминаем вам: тридцать рублей ежемесячно за тишину и покой в лавке — плата малая. Посмотрите на Невский проспект, на то место, где был салон мадам Амалии, а ныне лишь угли да копоть. Не гневите судьбу, извольте положить пакет в указанное место до завтрашнего полудня. Иначе красный петух и к вашим дверям прилетит. Будьте благоразумны».

— Места для закладок проверили? — спросил я, возвращая письмо.

— В лучшем виде, — отозвался Упырь. — В Косом переулке за поленницей: ни окон, ни прохожих. И на Фонтанке под мостом щель в кладке нашли. Драпать оттуда удобно, дворы проходные насквозь светят.

С лестницы донесся решительный топот. На чердак ворвался Костя, в руках он сжимал растрепанный задачник Малинина и Буренина.

— Так, господа! — звонко провозгласил он. — Раз уж фортуна заперла нас в этих стенах, извольте просвещаться! Владимир, Григорий, Яков — в класс! Марш!

Упырь глухо рыкнул, глядя на студента, как на назойливое насекомое, но Костя, вооружившись правом учителя, потянул его за рукав. Яська, обреченно шмыгнув носом, поплелся следом. Кот среагировал мгновенно. Он притерся к моему плечу, поправляя козырек кепки.

— Сеня, тебе ж в город надобно? — зашептал он, преданно заглядывая в глаза. — Прикрою. Мало ли. Пойду с тобой, маневр сделаю, если что.

Я мысленно усмехнулся. Уличная бестия — готов в огонь и в воду, лишь бы не за парту.

— Ладно, маневр, идем. Спица, ты с нами. А Васян где?

Спица беззаботно пожал плечами, ссыпая свинцовые литеры обратно в мешочек:

— Дык в город подался. Запряг мерина и покатил.

Я замер.

— Куда покатил?

— На вокзал, вестимо, — встрял Кот, поправляя кепку и еще не чуя подвоха. — Васян сказал: чего мерину зря овес переводить? Да и самому без дела киснуть тошно. Решил копеечку извозом зашибить, пока мы тут. Обещал быть с прибылью!

Кот осекся. Улыбка медленно сползла с его лица, стоило ему наткнуться на мой взгляд. В воздухе под крышей повисла тяжелая, звенящая тишина. Спица тоже замер, перестав звенеть свинцом.

У меня медленно, ритмично заходили желваки. Я злился не на то, что Васян решил заработать или помочь. Я был в бешенстве от самой сути самоволки. Когда якобы карантин, он одним этим мог нас подставить.

Он просто почуял волю и решил проявить инициативу.

Парни стояли ни живы ни мертвы, чувствуя исходящую от меня тяжелую, давящую злобу. Ладно будет у меня вечером с ним разговор, а сейчас дела.

Сцепив зубы, я молча развернулся и шагнул в темный угол, где под балкой был устроен схрон. Достал тяжелый сверток в промасленной тряпице. Развернул.

В полумраке чердака тускло, по-царски блеснуло золото. Карманные часы Павел Буре.

— Идем, — бросил я, пряча часы во внутренний карман и сбрасывая с себя оцепенение гнева. Голос звучал сухо и ровно. — Сначала к одному ювелиру заскочим.

Кот и Спица судорожно сглотнули и тенью скользнули за мной к лестнице. Инстинкт самосохранения работал отменно.

Мы торопливо шагали по заснеженной Разъезжей.

Нужный доходный дом вырос из темноты массивной серой глыбой. Мы свернули в обледенелый проулок, ведущий к черному ходу. Я привычно протянул руку к массивной кованой ручке тяжелой, обитой железом двери полуподвала. Ожидал, что придется долго и настойчиво стучать.

Но металл поддался на удивление легко. Дверь приоткрылась от малейшего толчка, жалобно скрипнув несмазанными петлями.

Я мгновенно напрягся. Шаг застопорился. Резко вскинул руку.

— Тихо, — выдохнул я едва слышно.

И встал справа, чувствуя, как ладонь рефлекторно соскальзывает внутрь пальто, ложась на привычную шершавую рукоять тяжелого револьвера. Палец лег на спусковой крючок. Сердце сделало пару мощных ударов, разгоняя кровь.

Я подождал несколько секунд, вслушиваясь в тишину за дверью. Ничего. Ни шарканья туфель Паланто, ни звона инструментов, ни тихого голоса Мари. Только вязкая, неестественная для жилого помещения тишина.

Толкнув створку посильнее, я первым скользнул внутрь, держа вход под прицелом. Кот и Спица ввалились следом, тут же рассредоточиваясь по комнате.

В мастерской царил хаос. И это не был беспорядок старого мастера. Ситцевая занавеска, отделявшая жилую каморку, была сорвана и валялась на полу, открывая вид на разворошенную постель.

Я быстро обвел взглядом помещение, осматривая погром. И сразу отметил странность. Тяжелые, дорогие швейцарские штихели и вальцы продолжали лежать на верстаке. На полке тускло поблескивала серебряная табакерка.