Фармазон

— Вот и славно, — процедил доктор.

Развернувшись на каблуках, он толкнул дверь. Я, выскользнув следом на морозный воздух, с облегчением выдохнул, прочищая легкие.

Покинув мертвецкую, мы зашагали к главному корпусу.

Тяжелые дубовые створки отсекли утренний мороз, швырнув нас прямо в густую, спертую духоту больнички. Коридоры встретили полумраком и какофонией чужих страданий. Со всех сторон неслись надрывный кашель, глухие стоны и шарканье подошв по истертому паркету. В ноздри ударил тошнотворный дух немытых тел, гноя и едкой карболки.

Доктор резко свернул в неприметный аппендикс коридора, толкнул обитую кожей дверь и, едва я шагнул внутрь, торопливо провернул ключ в замке.

Тесная препараторская дышала стылым холодом цинковых столов.

— Надевайте, — глухо бросил эскулап, кивнув на висящую на крючке санитарную робу.

Скинув пальто, я быстро натянул казенную хламиду. Жесткий, застиранный до серости холщовый балахон до одури вонял известью. Размер оказался богатырским — полы путались в ногах, а слишком длинные рукава пришлось спешно закатывать. Подхватив саквояж, я ссутулился, окончательно вживаясь в роль бессловесного прислужника.

Зембицкий нервно вытер испарину со лба белоснежным платком.

— Идем, — коротко рубанул в ответ.

Мы двинулись к больным. У тяжелой железной решетки, перегораживающей коридор, обнаружился пост. На шатком табурете, привалившись к облупленной штукатурке, клевал носом помятый городовой.

Услышав шаги, страж порядка встрепенулся, торопливо поправляя съехавшую фуражку.

— Жди здесь, — барственно рявкнул Зембицкий, оставляя меня у прутьев.

Покорно опустив голову, я уставился на грязные сапоги полицейского.

Доктор небрежно кивнул охраннику. Тот загремел связкой ключей, отпирая массивный замок, и пропустил врача в зловонное нутро коридора, а там и в палату.

Оставшись в коридоре, я принялся методично отсчитывать время. Секунды падали тяжело, неохотно. Раз. Два. Десять… Пятьдесят… Нервы натянулись в звенящую струну. Сто сорок. Сто восемьдесят.

Спустя ровно три долгих минуты створка скрипнула. Зембицкий вышел обратно в коридор. Лицо эскулапа превратилось в скорбную, постную маску. Вытащив из кармана платок, он с брезгливой миной тщательно обтер пальцы.

— Все, — тяжело вздохнул доктор, обращаясь к вытянувшемуся во фрунт городовому. — Отошел арестант. Перитонит а там и сердце не выдержало, батенька.

Служивый расплылся в искренней, неподдельной улыбке и размашисто перекрестился. Охранять полумертвого зэка в холерном бараке — сомнительная радость. Смерть арестанта избавляла его от лишней мороки и риска подхватить заразу.

Зембицкий достал из планшетки заранее заполненный скорбный лист и протянул стражу. Полицейский, даже не попытавшись заглянуть за решетку, с готовностью чиркнул по казенной бумаге, ставя кривую закорючку.

Формальности завершились.

Спрятав подписанный лист в кожаную планшетку, Зембицкий резко развернулся. Лицо доктора вновь приняло брезгливо-надменное выражение хозяина положения.

— Эй, малый! — рявкнул он, небрежно щелкнув пальцами прямо перед моим носом. — Чего застыл истуканом? Беги в анатомический театр, кликни санитаров с носилками.

Ссутулившись еще сильнее, я угодливо кивнул, отдав саквояж. Развернулся и быстро засеменил прочь от решетки.

Выбежав на улицу и не теряя ни секунды, пересек внутренний двор, направляясь к мертвецкой.

Толкнув дверь, шагнул в полумрак.

Подошел ближе к санитарам, остановился и ровно, без единой эмоции произнес:

— Я от доктора Зембицкого. В арестантское надо идти, тело выносить.

Мужики лениво переглянулись. Никаких лишних вопросов. Один из санитаров глухо кашлянул, сплюнул под ноги и тяжело поднялся с табурета. Подхватив стоящие у стены грубые деревянные носилки с провисшим дном, парочка загремела сапогами к выходу.

Обратный путь до палаты проделали молча. Городовой у решетки лишь брезгливо отмахнулся, пропуская дюжих санитаров внутрь.

Спустя пару минут мужики вывалились обратно в коридор. На провисших носилках покоилось тело Рябого, с головой накрытое суровой серой простыней.

— Пошли, — буркнул передний санитар, перехватывая отполированные деревянные ручки.

Дерево жалобно скрипнуло под тяжестью ноши. Мужики мерно зашагали по гулким коридорам к выходу.

Я засеменил следом в своем безразмерном холщовом балахоне, навстречу попадались заспанные сиделки, куда-то спешил усатый фельдшер с металлическим лотком. Каждое расхождение в узком проходе заставляло внутренности сжиматься в тугой комок. Только бы никто не зацепил носилки. Только бы не сдернул край серой ткани.

На крутых поворотах санитары грязно матерились сквозь зубы, задевая углы стен, но груз держали крепко.

Миновав двери, процессия снова оказалась на улице. Морозный пар вырывался изо ртов носильщиков при каждом тяжелом выдохе. Мы свернули на расчищенную аллею, направляясь обратно к анатомическому театру. Там, в ледяном полумраке, нас уже дожидался настоящий безымянный труп для финального акта.

Тяжелая створка мертвецкой лязгнула, намертво отсекая нас от больничной суеты. Короткий коридор и новая комната. Секционная встретила нас бледным кафелем стен и тусклым блеском столов.

Дюжие санитары с глухим стуком опустили носилки на свободный стол. Дерево скрипнуло. На соседнем столе уже покоилась замена — голый, истощенный до состояния обтянутого кожей скелета труп неизвестного бродяги. Рядом с мертвецом возвышался местный служитель морга, прозванный Дядькой. Облаченный в блестящий прорезиненный фартук, он меланхолично жевал табак, лениво наблюдая за нашей процессией.

Сгрузив Рябого, санитары торопливо вытерли ладони о штаны. Мужики явно намылились в коридор.

Зембицкий тем временем шагнул к мертвому бродяге. В пальцах эскулапа белела картонная бирка с надписью «Иван Безродный». Врач потянулся к посиневшей ноге покойника, намереваясь закрепить новую личность.

Внезапная, режущая мысль ударила по натянутым нервам.

— Стоять, — слово вырвалось хлестко, замораживая движения присутствующих.

Шагнув вплотную к цинковому столу, я ткнул пальцем во впалый, абсолютно целый живот бродяги.

— У Рябого распорот живот. Перитонит, — чеканя каждый слог, напомнил я доктору. — Если тюремный инспектор перед выдачей тела откинет простыню и увидит гладкую кожу. Где шов?

Зембицкий замер.

Дядька равнодушно сплюнул бурую табачную слюну в жестяное ведро.

— Делов-то. Сейчас скальпелем полосну, — прохрипел служитель, доставая из кармана фартука инструмент.

— Он мертв! — жестко оборвал я инициативу могильщика. — Края раны останутся белыми и сухими. Любой инспектор поймет, что брюхо вскрывали покойнику. Нужен шов с высохшей кровью.

В секционной повисла звенящая тишина. Зембицкий замер явно не зная, что делать дальше.

Действовать нужно было жестко. Я выхватил из кармана серебряный полтинник и с силой впечатал монету в стол прямо перед носом служителя морга. Резкий звон ударил по натянутым нервам.

— Вон в том ведре у тебя отходы от прошлого вскрытия. — Я впился немигающим взглядом в глаза Дядьки, окончательно сбросив маску забитого служки. Голос зазвучал хлестко, с металлом командира. — Берешь оттуда сукровицу и полусвернувшуюся кровь. Делаешь надрез, заливаешь все этим дерьмом и стягиваешь суровой ниткой. Грубо и грязно. Чтобы выглядело как лопнувший шов после перитонита. Давай шевелись!

Дядька медленно сгреб полтинник с цинка. Его прищур изменился — мужик вдруг осознал, что приказы здесь отдает не потный, трясущийся доктор Зембицкий, а этот малолетний хлыщ с ледяным взглядом и тяжелым кошельком.