Страница 50 из 111
Елизавета Петровна подарила маленькому крестнику золотой крест с надписью «Спаси и сохрани раба Твоего Александра» и крошечную серебряную табакерку с выложенным каменьями вензелем Елизаветы.
* * *
Утром десятого декабря весь Преображенский полк маршевым порядком вывели на Марсово поле. Там ровными шеренгами уже стоял строй гвардейских полков — Семёновского, Измайловского и Конного. Преображенцы выстроились по четвёртой стороне, образовав правильное каре.
День был пасмурный, мозглый, порывами налетал с Невы злой ветер, бросая в лицо колючую снежную крупу. Алексей жмурился, невольно ёжась под епанчой.
— Что за парад? Не знаешь? — тихо спросил он стоявшего рядом Грюнштейна.
— Честь возвращать станут[1]. Ханыкову с Аргамаковым, — так же чуть слышно ответил тот.
Тишину прорезала резкая барабанная дробь. В узкий проход между рядами семеновцев и преображенцев медленно, чеканя шаг, вышел барабанщик в парадном мундире, за ним знаменосец и двое солдат с фузеями на плечах.
Медленно и торжественно в гулкой, лишь барабаном нарушаемой тишине они прошествовали на середину пустого пространства, внутри каре и остановились: знаменосец, по бокам почётный караул и сзади барабанщик.
Дробь резко смолкла, и над полем повисла звенящая тишина. Было слышно, как с тихим шорохом бьются о поля треуголки ледяные катышки.
Прошло несколько напряжённо-томительных минут, и в тот же прогал вошли два человека в штатской одежде. Они двигались, ни на кого не глядя, тот, что сзади, прихрамывал. Приблизившись к знамени, остановились. Оба казались измождёнными с застывшими серыми лицами, на которых резкими штрихами проступали морщины. Алексей знал — обоим довелось и на дыбе повисеть, и кнута испробовать.
От строя отделилась высокая подтянутая фигура, стоявшая во главе первой шеренги. Миних — понял Алексей. Захваченный торжественностью момента, он следил за происходящим, чувствуя, как, торопливо ускоряясь, бьётся в груди сердце.
В гробовой тишине Миних подошёл к стоящим, и два человека в штатском опустились перед ним на колени. Резко и часто забил барабан, и Алексей вздрогнул от странного, почти болезненного напряжения. Миних взял из рук знаменосца знамя, широко взмахнул им, и белое шелковое полотнище покрыло коленопреклонённых людей.
— Указом Его императорского Величества за неповинные страдания и пролитую за Его императорское Величество и благих родителей его кровь, считать офицеров, поручика Петра Ханыкова и поручика Михаила Аргамакова, честными и верными Его императорского Величества слугами, а буде кто дерзнёт их чести порицание чинить, того надлежит карать штрафом, — высоким звенящим голосом возвестил фельдмаршал и снова взмахнул древком.
Трижды покрыв знаменем стоящих на коленях офицеров, Миних передал его знаменосцу, и внутрь каре вошли двое фельдмаршальских адъютантов. В руках каждый нёс новенький мундир и шпагу. Ханыков и Аргамаков поднялись.
Под барабанную дробь оба сняли епанчу, кафтан и камзол, оставшись в одних рубахах. Михайло Аргамаков замешкался, ему никак не удавалось стянуть рукав — после дыбы левая рука слушалась плохо. По знаку Миниха один из солдат при знамени помог ему. Адъютанты облачили реабилитированных в мундиры, подали шпаги, Миних отдал честь, и оба поручика заняли место в строю.
Алексей чувствовал, как по спине пробегают колкие, подобно летящему в лицо снегу, мурашки. Эта дрожь возбуждения и странный почти восторженный трепет смущали его так, будто это он сам стоял окружённый сотнями людей, открытый взглядам и ветрам.
* * *
[1] Дворянин, наказанный кнутом, считался обесчещенным.
* * *
На декабрь выпало много экзерциций. Готовились к смотру войск, который новоиспечённый генералиссимус — герцог Брауншвейгский — должен был давать в январе следующего года. Дежурства тоже в этом месяце выпадали чаще обычного: фельдмаршал после низвержения Бирона надолго занемог, а принц отчего-то стремился ставить в караул более преображенцев, чем другие гвардейские полки.
Как-то вечером в казарме разгорелся спор. Началось, как обычно, с Грюнштейна, обладавшего поистине дьявольской осведомлённостью. Он оговорился, что-де Анна, приходящаяся родственницей недавно восшедшей на престол австрийской императрице Марии Терезии, собирается отправить войска в её поддержку против Фридриха Прусского.
— Дура баба! Своих, что ли, дел в государстве нету, — возмутился Никита Зубов. — Говорил я, что принца регентом надо было ставить!
— А то тебя спрашивали, — рассмеялся кто-то.
— Да какая разница! — зашумели вокруг. — Что принц, что Миних с Остерманом — всё одно немцы. Ничего не переменилось, и не переменится, потому как и императора немцы воспитают. А нам только шею в хомут подставлять да под пули лезть дозволено.
— Уж как ликовали, когда Бирона сковырнули! А что изменилось-то? Как были кругом одни басурмане, так и остались, да ещё грызутся меж собой, как псы голодные.
— Как можно бабу на престол сажать, когда мужик рядом есть? — не унимался Зубов. — Что она смыслит-то? Известно ж, волос длинный, да ум короткий.
— Да что он за мужик, когда собственную жёнку приструнить не может, куда ему государством править! — крикнул кто-то.
— Сказывают, Анна с фрейлиной своей связь богомерзкую, блудную имеет. А мужа и в опочивальню-то к себе не допускает.. Тьфу, пакость!
Шум поднялся изрядный, и вскоре на пороге появился дежурный офицер. Заглянул, постоял, послушал, да, ничего не сказав, вышел.
* * *
— Господи, Еля, ну что ты придумала?! — Лиза хмурилась, глядя на сестру. — Ну какие ещё наряды?! Куда мне наряжаться? С какой стати?
— Скоро Рождество. А там Святки — балы будут каждый день! Уже двадцать шестого мы приглашены к графу Миниху. — Элен с пристрастием осмотрела собственное отражение, покрутила головой и в зеркале улыбнулась слуге, что в волнении замер у неё за спиной. — Чудесно, Фомушка! Ты делаешь большие успехи! Твоя работа не хуже, чем у того немецкого куафёра, что причёсывал меня на прошлой неделе!
Фома, симпатичный кудрявый парень, просияв, бросил на неё восторженный взгляд. Элен погладила его по руке.
— Ступай.
Когда тот вышел, Лиза негромко проговорила:
— Елечка, мне кажется, ты слишком легкомысленно одета для того, чтобы показываться в таком виде перед мужчинами.
— Мужчинами? — Брови Элен взметнулись вверх.
— Я про Фому.
— Помилуй, Лиза! Что ты такое говоришь?! Это же наш дворовый. — Элен в изумлении воззрилась на сестру.