Страница 41 из 111
Маргарета уж давно сладко посапывала, пристроив голову на его плече, а взбудораженный Матвей всё обдумывал историю с разных сторон. Утром служанка разбудила их на час позже обычного. Матвей подозревал, что таким манером вредная Марта пытается выдворить его из спальни своей госпожи. И куда только делась привычка просыпаться на рассвете?
Примчавшись на службу, красный и потный, как заезженная лошадь, Матвей готовился получить очередную головомойку. Однако его опоздания на сей раз никто не заметил. В конторе творилось нечто невообразимое — все тринадцать человек служащих оказались на месте. Но никто не работал — коллеги, сбившись в кучки, вполголоса что-то обсуждали. Быстро пристроив на гвоздь свою епанчу, Матвей подсел к Игнатию Чихачову.
— Что случилось?
— Ночью арестовали около двадцати человек гвардейских офицеров и унтеров. Все колодничьи избы заняли. Ушаков с ночи здесь, а сейчас совещается с князем Трубецким.
— За что их?
Чихачов пожал плечами.
— Уж, верно, не за то, что мух царским указом били.. Узнаем.
К вечеру дело уже в общих чертах прояснилось — Пётр Ханыков и Михайла Аргамаков, офицеры Преображенского полка, были возмущены назначением регентом герцога Курляндского. Матвей, как обычно, писал протокол, но, кроме Прохора, на допросе арестованного Ханыкова присутствовали Ушаков и князь Никита Трубецкой. Ханыков, должно быть, был человеком прямым, от слов своих не отпирался. Сообщал прямо:
— За что отца с матерью государевых от правления отрешили? На что нам Курляндский герцог надобен? И без него есть, кому в регентах быть.
Он не отрицал, что собирался поднять свою роту, привести во дворец и арестовать Бирона с Остерманом и Бестужевым. На допросе всплыли новые имена, и в следующие дни арестантов в колодничьих избах прибавилось.
Матвей слушал с волнением, не мелькнёт ли имя Егупова, но про загадочного капрала Ханыков не упоминал.
* * *
Получив первое жалование, которое, как водится, выплатили с задержкой почти в два месяца, Алексей, наконец, решился сделать то, что собирался уже давно.
Поздним вечером в последних числах октября он отправился к знакомому дому. Старый отцовский дом стоял покинутым, окна были темны, парадная дверь закрыта наглухо. Поначалу ему даже показалось, что дом пуст. Однако, зайдя с чёрного хода, он заметил сквозь щель между ставнями едва различимый отблеск пламени и постучал в заднюю дверь.
Очень долго никто не открывал. Алексей, дрожавший от волнения и возбуждения, постучал трижды, прежде чем напряжённое ухо уловило далёкие шаркающие шаги, и спустя ещё полминуты лязгнул засов, и на пороге возник старый Аким.
В руке его была сальная свеча в медном подсвечнике, серая заплатанная рубаха до колен подпоясана верёвкой. Подслеповато щурясь, он с тревогой смотрел на Алексея.
— Никак заплутали, ваше благородие?
— Здравствуй, Аким.
— Не взыщите, ваше благородие, не упомню вас, — виновато проговорил старик.
— Ты снова меня не узнал, Акимушка.
Аким охнул, попятился, в сенях что-то загрохотало, он споткнулся и едва не упал.
— Свят.. Свят.. Свят.. — закрестился прямо зажатой в руке свечой. — Кто ты?
— Акимушка, милый, это же я, Алёша.
И Алексей шагнул за ним следом в приоткрытую дверь.
— Да как же.. Да что же.. — бормотал слуга, еле слышно, продолжая истово креститься и пятиться внутрь. — Я ж любил тебя, как сына.. Не тронь меня, батюшка!
И старик повалился без чувств.
Не понимая, что происходит, Алексей подхватил Акима на руки, отнёс в его каморку рядом с кухней и опустил на сундук, служивший старику постелью. Прислушался. В доме стояла тишина. Алексей выскользнул в коридор. Пары минут хватило, чтобы пробежаться по этажам и понять, что кроме старого слуги и его самого в доме никого нет.
Вернувшись в чуланчик Акима, Алексей стал приводить его в чувство. Побрызгал водой, притащил из кухни уксус, натёр старику виски, и тот, наконец, открыв глаза, вновь с ужасом уставился на Алексея.
— Аким, ну что ты? Нешто так и не признал? — Алексей погладил его руку. — Ну, Акимушка, давай же, опамятуйся. Это я, Алёша. Или ты позабыл меня?
Прикосновение произвело на слугу отрезвляющее и животворное действие, он вдруг сел, схватил Алексея за плечи и стал ощупывать их, пытливо вглядываясь в лицо сощуренными блёклыми глазами. Алексей поднял свечу и поднёс к самому лицу.
— Ну? Узнал?
Внезапно Аким вскочил с сундука с удивительной для его лет прытью и бухнулся на колени перед иконой:
— Матушка Пресвятая Богородице! Царица Небесная, спасибо Тебе, Заступница милосердная! Охранила.. спасла.. защитила..
И из глаз его хлынули слёзы.
Прошло больше часа, прежде чем, путаясь в словах, то и дело переходя к славословию Господа и Богородицы, Аким поведал, как прошлой зимой к нему пришли из Тайной канцелярии, свезли в крепость и показали растерзанное тело, в котором он по родимому пятну признал своего молодого барина.
Дойдя до этого места, Аким вскинулся и вновь недоверчиво взглянул на своего гостя.
— Не осерчай, батюшка.. Прости старика.. Покажи мне то пятно, не изволь гневаться на дурака.
Алексей рассмеялся и, расстегнув, спустил кюлоты, предъявив Акиму место, из которого произрастали ноги.
Тот вновь бухнулся на колени и принялся класть земные поклоны, истово шепча вперемешку благодарственные молитвы.
Лишь поздней ночью, едва живой от переживаний, Аким довершил свой рассказ.
— И как ты тут, Акимушка?
— Поперву прошлой осенью пришёл сюда барин чиновный, дом осмотрел и велел мне отправляться в деревню, отколь я родом. Оскорбел я, Олешенька, что с насиженного места незнамо куда идти. У меня уж и сродников-то, поди, не осталось. Всю жизнь при барине прожил с юных годов. И служил с ним вместе, и воевал.. Куда податься, не знаю. Стал его упрашивать, чтоб не гнал из дому в зиму. Да барин строгой попался, заругался.. чтоб, говорит, старый дурак, тебя тут к Покрову уж не было. Только я уходить собрался, как другой барин припожаловал. Сказывал, дом-де в казну отписан, и покуда новых владельцев нет, надлежит мне за ним присматривать. Так и живу.. Пару раз господа захаживали, дом смотрели, да никто на него не позарился. Один так прямо и сказал — энту развалюху токмо ломать да на её месте новые хоромы строить..
— А живёшь-то чем?
Аким вздохнул и улыбнулся виновато:
— Да много ли мне, старику, надобно, Олешенька, чтоб пропитаться? Маланья наша стряпкой у купца Зыбина нынче служит. Подкармливает меня. Она баба, конечно, вздорная, но жалостливая..