Страница 33 из 111
Она вдруг охнула, согнулась и ухватилась руками за живот. Сильная, резкая боль словно скрутила всю нижнюю часть тела.
— Что такое, Лиза?! — Элен подхватила её под руку.
— Больно.. — прошептала Лиза, чувствуя, как мелкие капельки пота выступили на лбу. — Там..
— Идём. — Элен обняла её за талию. — Потихонечку.. Малыми шажочками..
Лиза, постояв, сделала несколько шагов. Боль отпустила так же внезапно, как и прихватила. Но не успели они дойти до крыльца, как боль накатила снова. От неё перехватило дух и потемнело в глазах.
— Елечка.. — прошептала Лиза, хватая ртом воздух, — а если я тоже? Как Соня.. За грехи..
* * *
Пробуждение в чужой постели всегда приносило Матвею мучения. Обнаружив себя рядом с Василисой, он испытывал чувство острого омерзения и к себе, и к отвратительной жирной бабе, лежащей рядом. Порой впечатление было таким острым, что он с трудом сдерживал рвоту.
Иначе оказалось сегодня. Проснувшись по многолетней привычке на рассвете, он рассматривал в серебристом утреннем сумраке спавшую рядом женщину. Ничего отвратительного ни в ней, ни в том, что между ними произошло, не было. А было хорошо и спокойно, и сердце Матвея вдруг затопила пронзительная благодарность.
Несмотря на совершенную неискушённость, даром, что детина двадцатитрёхлетний, Матвей понимал, что любви к фрау Феерман не испытывает. Он вообще не знал этого чувства применительно к женщинам.
Лишь однажды, четыре года назад, его посетило нечто похожее на влюблённость. Тогда, вскоре после смерти отца, дядька Афанасий повёз Матвея в гости к своей двоюродной сестре. Видно, надеялся пробудить в родственнице участие к его судьбе.
Не пробудил. Дама была холодна и через пару дней фактически выставила обоих вон. Но за эти два дня Матвей успел влюбиться в её дочь, свою троюродную сестру. В этом чувстве, что он хранил в душе, как иные хранят засушенные розы между страницами любимых книг, было больше романтических мечтаний, чем действительных воспоминаний о строгой большеглазой барышне, с которой тогда познакомился. Но всё же от воспоминаний о ней всякий раз сладко сжималось в груди.
Фрау Феерман завозилась, открыла глаза и по-кошачьи потянулась.
— Давно не спишь?
— Доброе утро, фрау Феерман..
— О боже.. — Она закатила глаза. — Маргарета! «Фрау Феерман» я буду, когда сюда войдёт фрау Шефер — моя соседка и главная здешняя сплетница.
Она откинула край перины и легко вскочила, нисколько не смущаясь наготой. Поймав его взгляд, расхохоталась.
— Матис, у тебя вид монашки, увидевшей беса-искусителя.
У Матвея запылали уши.
Накинув на плечи атласный шлафрок, она схватила со столика колокольчик и позвонила. Дверь открылась почти сразу и вошла давешняя служанка, кажется, она подслушивала в коридоре. Матвей невольно натянул перину до подбородка.
— Подай топфен, маковый пирог и кофе, — велела Маргарета, будто никакого Матвея рядом не было.
Горничная выслушала с постным видом и удалилась, бросив напоследок неодобрительный взгляд в сторону полускрытого ширмой алькова.
— Кажется, я ей не нравлюсь.. — пробормотал Матвей, поспешно одеваясь.
— Разумеется, — фыркнула Маргарета. Она сидела возле зеркала, быстро и ловко укладывала волосы в затейливую причёску. — Её приставил ко мне Карл Бирон, мой официальный амант[1]. И Марта почитает себя обязанной блюсти его авантаж.
Ну конечно! Вот откуда ему известна её фамилия. Фрау Феерман — метресса старшего брата Курляндского герцога.
— У вас.. то есть у тебя не будет неприятностей? Из-за меня..
— Думаю, нет. Карл не ревнив. Любовница ему вообще не нужна. Такая натура. Ему бы на коня и с саблей в бой. А женщины.. Если только в качестве военного трофея в захваченном городе, в дыму, в пыли и хорошо бы, не слезая с лошади. Он бывает у меня раз в месяц, и мне всякий раз приходится ему объяснять, что он не крепость штурмует.
Матвей сидел, не зная, куда девать глаза. Он и не подозревал, что о таких вещах можно говорить, да не в мужской компании, а с дамой.
— Я тебя шокировала? — Она усмехнулась. — Сколько тебе лет?
— Двадцать пять, — соврал Матвей и снова зарделся, будто поповна на смотринах.
— Только не говори, что мне выпала честь похитить твою невинность..
Матвей рассмеялся и, сам себе дивясь, вдруг рассказал ей про Василису. Выслушав, Маргарета покачала головой:
— Беги от этой бабы, покуда она из тебя ярыжку[2] не сделала.
Матвей вздохнул.
— Рад бы, да только куда? Где ещё я смогу снять угол за такие деньги? А если дороже, с голоду околею. У меня жалование сорок рублей в год. Василисе я алтын[3] в неделю плачу, и до службы мне десять минут ходу, а прочие за месяц меньше полтины не берут, и это в слободах, откуда пешком больше часа добираться.
Маргарета задумалась.
— У меня со двора есть флигелёк, в нём прежде дворник жил, покуда нынешней весной по пьянке в канале не утоп. Если хочешь, можешь поселиться там. Платить будешь гривенник в месяц, но тебе придётся помогать мне по хозяйству — где снег почистить, где починить чего-нибудь. Мужские руки часто нужны бывают. Прочие же услуги, — она усмехнулась, — по обоюдному желанию.
* * *
[1] любовник
[2] пьяницу
[3] три копейки
* * *
Под вечер к Алексею подошёл дневальный.
— Господин Егупов, — отрапортовал он, — там вас посыльный дожидается.
Выйдя из казармы, Алексей обнаружил во дворе едва живого от усталости Данилу с посланием от князя.
«Началось. Если можешь, приезжай» — было написано в письме.
И сердце у Алексея ухнуло вниз.
Выпросив у ротного увольнение на три дня, Алексей помчался в Торосово.
Он скакал по унылому осеннему лесу, отчего-то в этот год растерявшему почти всю свою листву уже к середине сентября и оттого глядевшему особенно тоскливо, и испытывал странное déjà vu.
Всё это уже было год назад: он тоже нёсся по зимней дороге мимо мелькавших на обочине верстовых столбов и боялся опоздать. Только тогда он мог спасти Лизу, а теперь от него ничего не зависело..
— Господи! — шептал Алексей, понукая коня. — Помоги ей! Сбереги её! Что стоит тебе, Всемогущему и Всесильному, совершить это маленькое чудо?! Тебе, исцелявшему прокажённых, расслабленных и слепых, тебе, воскресившему Лазаря! Пожалуйста, не дай ей умереть, и для меня это будет величайшим чудом, нисколько не меньшим, чем все Евангельские чудеса!
В Торосово он прискакал поздно ночью, едва держась от усталости в седле. Заслышавший топот копыт князь, встретил его на крыльце.
На Филиппе не было лица, и у Алексея внутри всё сжалось.