Страница 16 из 111
— Вот так и живу.. — договорила она, поднимаясь. — Уж и со счету сбилась, сколь годов. Видать, за всех Господь положил, и за мужа моего, молодым убиенного, и за сына, коему и вовсе пожить не привелось.
* * *
Утром, чуть рассвело, приехал Розум. Шаклунихи в избе уже не было — ушла собирать весенние травы.
Алексей погрузил в перемётную суму свои скудные пожитки да горшочек мази для ног, что травница вручила накануне, и они поехали. Розум, вопреки обыкновению, был хмур, малоречив — о чём-то сосредоточенно размышлял. Пару вёрст проехали в молчании.
— Куда ты нонче? — прервал, наконец, безмолвствие казак.
— В Тверь. Там невеста моя и брат..
Последнее слово слетело как-то само собой, и Алексей вдруг подумал, что верное оно, точнее и не скажешь. Кто ему Филипп, как не брат?
Розум покивал, ещё помолчали, мерно покачиваясь в сёдлах.
— Гонец к нам припожаловал, из Петербурга, — проговорил вдруг Алексей Григорьевич, когда выехали на просёлок.
Алексей взглянул вопросительно, Розум криво усмехнулся:
— С высочайшим произволением от Её Императорского Величества — спешно явиться ко двору предписано. К чему то? Как полагаешь?
Алексей пожал плечами:
— Да откуда ж мне знать..
— Вот и я не знаю.. Не то государыня милость явила, не то — вовсе насупротив..
Вздохнул невесело и вновь глянул на Алексея:
— Дело у меня к тебе, Лексей, давай привал устроим, погуторим маленько..
Они спешились, отпустили лошадей попастись на свежей, едва проклюнувшейся травке, а сами присели под разлапистым деревом на обочине. Над головой легко шевелились ветки, падавшие от них яркие, будто углем начерченные, тени ползали по земле. Пахло влажной почвой, мхом и прелыми листьями.
— Я вечор[1] в конюшню-то пошёл, коня тебе приискать, глядь, а в стойле мерин чужой, — начал Розум тихо. — Конюха спрашиваю, чей таков? А это, говорит, того офицера конь, что Богу душу воротил недавно. Ну того, что от оспы помер. — Казак перекрестился. — Я поглядел, при нём сбруя справная и седло, а к седлу две сумы приторочены. Одна пустая, а во второй — бумаги.
Розум вынул из-за пазухи пакет и положил рядом с собой. Алексей посмотрел удивлённо.
— Глянул я те бумаги, а там и пашпорт, и приказ о переводе в Преображенский полк, и ходатайство от полкового командира.
Алексей Григорьевич ещё помолчал, а потом продолжил:
— И вот чего мне подумалось, парень: поручик тот из Смоленска в Петербург переведён, ехал к месту службы, там его не видал ещё никто. Собою он нерослый да ледащий, совсем как ты. И на лицо похож, только ты сивый, а он ржавый.. Смекаешь, о чём толкую?
Алексей, внимательно глядя на собеседника, качнул головой.
— Бери бумаги и станешь поручик Егупов. Будешь служить верно — глядишь, жизнь и наладится безо всяческих интриг крамольных.
— А коли вызнает кто? — спросил Алексей тихо. — Может, у него семья есть или родственники..
— Нету никого. Он, когда кончаться стал, к нему батюшка Антипий пришёл, поисповедовать. Ну исповедал, причастил, а после спрашивает — кого известить о его кончине? Тот и отвечает, дескать, некого извещать, одинокий я, семейства и сродников близких не имею.
Алексей задумался, чувствуя смутное волнение.
— Что ж, — решился он наконец, — давай бумаги! Может, это и впрямь промысел Божий. Спасибо тебе.
— Не за что, — отозвался Розум. — И рад бы тебе по-настоящему помочь, да только что я могу?.. А в столице будешь, в гости заглядывай, крестник, завсегда тебе рад!
* * *
[1] накануне вечером
* * *
— Алёшка! Господи, счастье какое! — Филипп тряс его уже минут десять, не выпуская из объятий: обнимал, тормошил, поворачивал, рассматривая с разных сторон, точно Алексей был диковиной заморской. В глазах стояли слёзы, которых князь совершенно не смущался.
— Да погоди ты меня трясти, всю душу вытряс, — рассмеялся Алексей.
Неистовая, безудержная радость Филиппа отчего-то смущала его.
— Лиза где? Расскажи, как вы тут? Здоровы? Всё ладно?
— Лиза в церкви вместе с Элен. Скоро вернутся. Элен теперь всё время с ней.. — Филипп отчего-то замялся, бросив на Алексея быстрый странный взгляд.
У того похолодело сердце.
— Случилось чего? Лиза в порядке?
— В порядке. — Филипп улыбнулся. — Она сама тебе расскажет.
Но дожидаться возвращения Лизы Алексей не стал, он не мог больше ждать ни минуты. И как был, бледный от недосыпа, в забрызганном грязью кафтане, отправился в сопровождении Филиппа в церковь, видневшуюся на взгорье.
* * *
Волнуясь так, что зубы норовили пуститься в пляс, Алексей вступил в потемневшее от времени бревенчатое здание. В церкви ветхозаветной завесой висел сумрак: закатное солнце, проникавшее в крошечные слепенькие оконца, света почти не давало. Служба закончилась, свечи догорали, сладко пахло ладаном и воском, перед образами ещё вздрагивали трепетные огоньки лампад.
Он увидел Лизу сразу. Она стояла на коленях возле старинной иконы Богородицы. В беззвучной молитве шевелились бледные губы, и взгляд, обращённый на Пречистую Деву, весь сотканный из упования, переворачивал душу. По щекам текли слёзы — не капали, а струились, будто ручей.
Алексей замер в нескольких шагах от неё, не решаясь окликнуть, но она его не замечала, всем существом погруженная в горячую, истовую молитву.
Элен, стоявшая чуть в стороне, увидела его первой. Она тихо вскрикнула, зажав себе рот рукой, кинулась было к Алексею, но Филипп, вошедший за ним следом, перехватил жену и неслышно увёл прочь.
Алексей глядел на Лизу, на заплаканное лицо, бескровные губы, выбившуюся из-под платка прядь тёмно-русых волос. Его наполняла болезненная, пронзительная нежность, отзывавшаяся в груди острой физической болью.
Лиза молилась долго. Он не слышал, какие слова она находила, чтобы упросить Царицу Небесную защитить и спасти его, но знал, что лишь благодаря этим словам не остался лежать на утоптанном, окровавленном лесном снегу.
Наконец, Лиза трижды перекрестилась, тяжело, с усилием, поднялась, поцеловала икону и повернулась к выходу. В первый момент она, кажется, не поверила своим глазам — замерла на месте, вся подавшись вперёд. А потом издала сдавленный полувсхлип-полустон и бросилась к Алексею. Мгновение, и он уже прижимал её к себе и целовал, целовал, целовал..
* * *