Виват Елисавет.

— У меня, Алексей Григорич, ни дома, ни имени, ни денег нет. Да что там имени.. лица своего и того не имеется.

Розум вздохнул:

— Понимаю я тебя. Да только и ты меня пойми — боюсь я за Лизавету мою. Не могу пособить. Прости..

К середине марта ноги у Алексея зажили настолько, что он начал вставать. Сперва, опираясь на костыльки, вырезанные руковитым Клементием, потом — на палку. Ступни болели ужасно. По ночам он не мог заснуть, скрипел зубами, но упорно продолжал вставать и двигаться.

Как-то на Светлой седмице Шаклуниха, вернувшись из леса, где собирала первые целебные травы для снадобий, не заходя в дом, отправилась в баню. Долго мылась, потом перестирала всю свою одежду и лишь после этого пришла в избушку.

— В Сарском чёрная оспа, — сообщила она Алексею.

Тот беспокойно взглянул на старуху:

— Кто-то заболел?

— Офицер заезжий. Ехал в столицу, почуял себя неладно, остановился на пару дён. Его в отдельном флигельке поместили. Это хорошо, может, не заразится никто..

Дня через три заглянул Розум. Алексей, опираясь на палку, сцепив зубы, ковылял вокруг избушки.

— Слыхал, какая напасть у нас? — спросил он поздоровавшись.

— Оспа?

— Она, треклятая. Лесток, как узнал, что поручик оспой болен, пользовать отказался. Приставили к болезному бабу из деревни, она уж хворала, ей безопасно — кормит, поит его. Говорят, плохой совсем, того и гляди, помрёт..

Ещё через два дня Алексей Григорьевич зашёл снова.

— Помер поручик-то, — сообщил он грустно. — Лесток распорядился весь флигель спалить. Больше вроде покуда не захворал никто.

К концу апреля Алексей окончательно оправился. Ноги ещё болели, особенно при перемене погоды, но ходил он уже без палки. Пора было собираться в дорогу.

Перед отъездом решил встретиться с Лестоком, рассказать о пропаже письма. Лесток выслушал с непроницаемым лицом, а затем не глядя бросил:

— Письмо у меня, я его забрал.

В первый момент Алексей испытал неимоверное облегчение — точно жёрнов мельничный с плеч сняли, но уже в следующую минуту с недоумением воззрился на француза.

— Отчего же вы не зашли ко мне и не сообщили, что письмо у вас? Я с ума сходил всё это время, полагая, что его выкрали фискалы..

— Я был уверен, что вы давно в могиле. — Лесток пожал плечами. — Мне ещё не доводилось видеть, чтобы при столь сильном обморожении человек оставался жив и даже на ногах.. Вы, верно, в рубашке родились, да не в простой, а в шелковой.

— Что Шетарди? Елизавета Петровна встречалась с ним?

— Нет, — холодно процедил Лесток. — Её Высочество — весьма легкомысленная особа. Нынче ей живётся привольно, водит себе хороводы с девками да песни поёт, и ей не верится, что жизнь может перемениться. Она полагает, что ей ничего не грозит и она теперь век будет так жить. Словом, Её Высочество наотрез отказывается приватно встречаться с маркизом.

Алексей помедлил, ожидая, что Лесток скажет, когда он может ему понадобиться или даст какое-то задание, но тот молчал, глядя в окно. И, поклонившись, Алексей повернулся к выходу.

В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошла высокая статная женщина в кокошнике и атласном сарафане. Алексей не сразу признал в ней Елизавету Петровну. А когда узнал, согнулся в глубоком поклоне.

Цесаревна прошла было мимо, скользнув рассеянным взглядом, и вдруг обернулась.

— Это ведь вас чудом не растерзали волки? — произнесла она, и Алексей вытянулся.

— Да, Ваше Высочество!

— Алексей Григорьевич мне сказывал о вас. Рада, что вы поправились.

— Ваше Высочество, — решился вдруг Ладыженский, — дозвольте поговорить с вами.

Она взглянула с интересом, но без удивления.

— Ну что ж, идёмте.

Елизавета Петровна вышла из комнаты, и он двинулся следом. Спустившись в сад, они медленно пошли в сторону парка, зеленевшего полупрозрачной дымкой едва проклюнувшихся листьев. Цесаревна молчала отрешённо, Алексей почтительно — ждал, когда ему будет позволено начать беседу. Он искоса поглядывал на спутницу, чувствуя невольное волнение — с этой женщиной он связал свои надежды. Какая она?

Елизавета была задумчива, скорее печальна, чем весела, и мало соответствовала образу, что сложился в воображении Алексея. Наконец, словно вспомнив о нём, она вздохнула:

— Ну, о чём вы хотели говорить?

— Ваше Высочество, вы должны занять престол! — бухнул Алексей.

Цесаревна рассмеялась, тут же став моложе и краше:

— Должна? А что, кто-то предлагает мне престол?

— Да, — твёрдо ответил он, — Франция и Швеция помогут вам завладеть троном, ежели вы дозволите предложить его вам. Скоро родится наследник, и тогда императрица отошлёт вас в монастырь. Но верные люди готовы ради вас на всё, только медлить нельзя, иначе потом может оказаться поздно!

Елизавета помолчала.

— А вы, конечно же, один из этих верных людей. И цель вашей жизни узреть меня на престоле? — проговорила она насмешливо.

— Да, сударыня. Моя цель именно в этом.

— Вы болеете за Россию и ради счастья российского расположены жизнью рисковать? — Голос цесаревны стал колючим.

— Нет, Ваше Высочество. Конечно, я радею за процветание родной державы, но рискую жизнью не из-за того. Было бы лукавством утверждать обратное, — ответил он тихо. — В вас моё последнее и единственное упование.

Елизавета взглянула удивлённо.

— Объяснитесь, — потребовала она.

И Алексей рассказал, как получилось, что он стал заговорщиком. Некоторое время она молчала.

— Да, не повезло вам.. — В её голосе прозвучало сочувствие. — Но, к сожалению, в нынешнем моём состоянии я ничем не могу вам помочь.

— Можете, Ваше Высочество! — Алексей умоляюще сложил руки. — Согласитесь встретиться с Шетарди. Дозвольте господину Лестоку начать действовать в ваших интересах.

— Как же вы мне надоели с вашим господином Лестоком.. — вздохнула Елизавета. — Ровно не терпится вам головы сложить, и добро бы только свои.. Хорошо, я подумаю над вашими словами.

* * *

Лиза окаменела. Иной день Элен не слышала от неё ни единого слова. Лицо напоминало маску с мраморного саркофага — ни слёз, ни мимики, широко раскрытые глаза, повёрнуты вовнутрь. Лучше бы плакала, кричала, билась в истерике. По собственному опыту Элен знала, что это хороший знак — душа хочет жить, борется с горем, пытается освободиться.

Сама Элен слёзы лила постоянно — так жалко было всех: и Лизу, и Филиппа, и неулыбчивого, словно примороженного, Алексея. И стыдно было ужасно — она подозревала его в низости, а его уже и в живых-то нет..