Страница 19 из 72
— Ну, здравствуй, Дмитриевна. Слышала я уже про твою беду. Макар твой совсем с ума сошел от своих миллионов луковых, прости господи. Мужики в селе гудят, Федька Маркин ему лицо набить обещал, кабы не старая дружба. Ты не плачь, деточка. Ты врач, ты полсела нашего приняла, когда я на пенсии была. Мы тебя в обиду не дадим.
— Я не плачу, баба Агафья, — тихо ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Спасибо вам за помощь с печкой.
— А то я не вижу, что у тебя на душе творится, — вздохнула старушка, бережно разворачивая полотенце на банке. — Вот, парного молока вам принесла от своей козы. И хлебушек теплый, сама сегодня пекла. Поешьте, согрейтесь. А дом этот хороший, прабабка твоя, Дарья, тут до девяноста лет прожила и горя не знала. Стены тут намоленные, добрые. Отогреете печь, пыль сотрете — и заживете лучше прежнего.
Она помогла нам навести первый порядок: налила теплой воды в старый таз, показала Антону, как правильно регулировать печные заслонки, чтобы тепло не уходило в трубу, и ушла, пообещав зайти завтра утром.
Через два часа дом преобразился. Дым окончательно выветрился, уступив место сухому, вкусному теплу березовых дров и аромату горячего молока. Мы отмыли окна, стерли пыль со стола и комода. Наша старая дубовая мебель встала в углу под иконой, словно всегда здесь стояла, возвращая комнате ощущение уюта.
Вера, согревшись и напившись теплого молока с душистым хлебом, тихо заснула на старой железной кровати, свернувшись калачиком под теплым одеялом и прижимая к себе своего мишку. Антон сидел на табуретке у печи, подбрасывая в топку мелкие поленья. Его лицо в колеблющемся свете пламени казалось совсем взрослым, надежным.
Я села на скрипучий деревянный стул у стола. Мои ладони, покрытые темной печной сажей и запекшейся грязью, лежали на коленях. Ногти были обломаны, кожа горела от ледяной воды и щелочного мыла. Я посмотрела на свои руки и тихо, беззвучно рассмеялась.
Макар думал, что лишив меня своего кирпичного дома, своих денег и своего «лукового королевства», он сломает меня. Думал, что я прибегу обратно умолять о прощении, соглашаясь на роль покорной, бессловесной тени при его «музе».
Как же плохо он меня знал.
В этой маленькой, согретой печным теплом избе, среди старых бабушкиных книг и дубовой мебели, ко мне впервые за последние три года вернулось забытое чувство свободы. Я больше не должна была выслушивать его упреки, терпеть его холодность, тратить свои ночи на спасение его бизнеса от убытков. Я снова была собой. Елизаветой Калининой. Врачом. Сильной, независимой женщиной, у которой впереди целая жизнь.
Я закрыла глаза, вдыхая густой, сладковатый дым березовых дров. Спокойствие — глубокое, тяжелое, стальное — окончательно заполнило мою душу.
Прощай, мое горе луковое. Больше я из-за тебя не заплачу ни одной секунды. Твое время пошло назад. А мое — только начинается.