Страница 2 из 3
Я работала по двадцать часов в сутки, спала по четыре, училась на ходу. Строила бизнес, когда все вокруг говорили, что девушке это не по силам. Выстояла, когда мама тяжело болела. Выстояла, когда приходилось брать кредиты под бешеные проценты. Выстояла, когда все советовали «найти нормального мужика и не мучиться».
Нашла, называется «нормальный мужик».И вот чем это кончилось. И как понять, что он, именно тот и нормальный?
Сделала еще один глоток и вытерла губы тыльной стороной ладони.
Ветер усилился, шелковый платок сорвался с моих плеч и полетел вниз, к обрыву, так стремительно, как будто только и ждал этого момента. Я даже не попыталась его поймать, смотрела, как он кружится в воздухе, алые маки на белом шелке, мамина вещь, пять лет пролежавшая в ящике. Пусть летит. Все равно.
Закрыла глаза и глубоко вдохнула солью, нагретым камнем, цветами, которые росли где-то внизу по склону.
– Пусть будет больно, – прошептала. – Но я не сломаюсь. Я здесь не для того, чтобы себя жалеть. Я здесь для того, чтобы жить.
В этот момент я услышала шаги за спиной, резко обернулась. На террасе стоял мужчина. Высокий настолько, что мне пришлось чуть запрокинуть голову. Темные волосы, резкие скулы, глаза цвета темного янтаря, теплые даже в сумерках. В руках он держал мой платок.
– Buonasera, – голос был низкий, с едва заметным акцентом. – Кажется, это ваше.
Он протянул мне платок, шелк был теплым от его рук. Я взяла, не отводя взгляда, и почему-то вдруг почувствовала, как у меня чуть сжало горло, не от горя, нет. От чего-то другого… неожиданного.
– Спасибо.
Он улыбнулся только уголком губ. А потом его взгляд медленно, очень открыто прошелся по мне. По лицу, по плечам, по груди, по бедрам. Не нагло, но и не скрываясь. Так смотрят, когда действительно видят. Когда не сравнивают и не оценивают, а просто смотрят.
После Романа я успела забыть, что так вообще бывает.
– Франческо Руссо, – представился он. – Я живу в соседней вилле.
– Полина Морозова, – выпрямилась. – А я... просто здесь.
Он кивнул так, будто понял гораздо больше, чем я сказала. Будто прочитал все между словами и не стал задавать лишних вопросов.
– Добро пожаловать в Италию, Полина. Если вам вдруг понадобится помощь... или просто компания... я рядом.
Хотела ответить что-то колкое, отшить его, сказать, что мне никто не нужен, что я приехала сюда именно за одиночеством, что у меня нет ни малейшего желания ни в чем участвовать. Но вместо этого вдруг улыбнулась, впервые за все эти дни по-настоящему.
– Посмотрим, Франческо.
Он еще раз долго, без спешки посмотрел на меня и ушел, шаги стихли за поворотом.
Я осталась стоять на террасе, сжимая в руках платок, который принес мне незнакомец. Сердце билось сильно и неровно, совсем не так, как оно билось рядом с Романом в последние месяцы. Тогда оно вообще почти не билось.
Я не знала, что будет дальше, не строила планов, не загадывала, не разрешала себе ничего. Просто стояла и впервые за очень долгое время чувствовала, что что-то начинается.
Море темнело внизу, первые звезды проступали над горизонтом. Я снова накинула платок на плечи и крепко его придержала.
– Франческо,– повторила медленно имя мужчины, смакуя каждую букву и улыбнулась.
Глава 2
Утро в Италии начинается иначе, чем в большом мегаполисе.
В Москве утро – это будильник, который ты отключаешь три раза, потом четвертый раз уже с ненавистью. Это пробки на дорогах, кофе в бумажном стакане, который остывает раньше, чем ты до него добираешься. Это ощущение, что день уже начался без тебя и ты догоняешь его на ходу.
Здесь утро – это свет. Сначала просто светло, потом очень светло, потом невыносимо, роскошно, бесстыдно светло.
Солнце лезет в щели между ставнями и рисует на полу золотые полосы. Где-то внизу, на скале, кричат чайки. Пахнет морем и еще чем-то сладким, то ли глициния под окном, то ли соседи уже варят кофе, то ли Италия просто так пахнет по утрам, и я всю жизнь прожила, не зная об этом.
Вышла на пляж около девяти, он был маленький, почти карманный. Узкая полоса темного вулканического песка между двумя скалами, добраться можно только по деревянной лестнице от виллы, туристы сюда не доходили. Я расстелила полотенце, надела солнечные очки и твердо решила ни о чем не думать.
Думала, конечно. О Романе, л его лице в тот вечер. Спокойном лице, почти скучающем. О том, как он произнес слово «фригидная» таким будничным тоном, как будто говорил о погоде.
– Buongiorno.
Подняла голову. Франческо стоял в нескольких метрах от меня в черных шортах, с полотенцем через плечо и двумя маленькими стаканчиками кофе в руках. Босиком на темном песке, с мокрыми после купания волосами.
– Вы уже плавали? – спросила, потому что надо было хоть что-то спросить или сказать, потому что я могла просто пялиться на него. А пялиться было на что.
– В семь утра, – он опустился рядом, протянул мне стаканчик. – Espresso. Если не хотите, то не берите, я не обижусь.
Я взяла, кофе был горячий, густой и такой крепкий, что на секунду перехватило дыхание. Настоящий кофе.
– Спасибо, – сказала, снова надела очки, давая понять, что разговор окончен. Рядом с этим мужчинам кажется, даже море кипит, что уж говорить о брошенной фригидной женщине.
Он не ушел, сел рядом, вытянул длинные ноги и уставился в море с таким видом, будто у него вся вечность впереди. Меня это немного раздражало, это итальянское умение никуда не торопиться, быть просто там, где ты есть, без тревоги и без повестки дня. В Москве такой человек казался бы подозрительным.
– Вы давно знаете русский? – спросила, наконец, молчание почему-то давило сильнее, чем разговор.
– С детства, – он чуть повернул голову. – Моя прабабушка была русской, из Петербурга. Она вышла замуж за итальянца в тридцать восьмом году и уехала, и всю жизнь говорила, что не простит себе этого. Всю жизнь тосковала по снегу.
– По снегу?
– По снегу. По запаху снега, она говорила, – он улыбнулся, а у меня готово было выпрыгнуть сердце, это была улыбка искусителя. – Я в детстве не понимал. Потом учился в Москве, в архитектурном, пять лет, тогда понял, не снег, нет. Что-то другое, воздух, может быть, или люди.
– Что – люди?
Он посмотрел на меня. Янтарные глаза, прямой взгляд, такой, от которого неловко, потому что кажется, что тебя видят насквозь.
– Русские люди умеют быть настоящими, – сказал просто. – Когда перестают притворяться. Это редкость.