Детки в клетке

Она чуть повернула к нему голову так, что он увидел её строгий профиль, и отвернулась. А когда прозвенел звонок и Иван кинулся к ней, чтобы извиниться, посмотрела как на пустое место, собрала вещи и вышла из класса. Отучилась следующий урок, а с физкультуры ушла. Это Иван обнаружил уже в начале урока, когда не заметил девушки на разминке.

— Что тебе надо, Абрам? – смотрела она на него на перекрестке.

— Маша, прости меня, пожалуйста.

Она нахмурилась, поджала губы.

— Можно, я накормлю тебя обедом и подарю новую блузку?

— Решил купить прощение? – Маша презрительно прищурилась. Ее ноздри раздраженно хватали воздух, теплый еще, пропитанный летним солнцем. – Спасибо, не нуждаемся.

— Маш, ну зачем ты так?! Я помочь хочу, я правда не подумал, когда все это делал в столовке.

— Думай, – отрезала Филатова, шагнув на переход. – Это иногда полезно.

А на следующий день у нее произошел первый настоящий скандал дома.

Мама Вани Абрамченко пришла к Филатовым и принесла новенький, только из бутика, комплект белоснежной рубашки и черных брюк классического кроя. Она извинилась за сына, сказала, что такое поведение недопустимо и больше не повторится.

— Иван рассказал мне о своем сегодняшнем проступке.. – Она кивнула Маше, вручив сверток, и пояснила: – Это вместо той одежды, которую он испортил.

В полной тишине Маша смотрела на упакованные в серебристый кофр вещи, а Ирина Леонидовна спускалась по лестнице. Филатова-старшая, очнувшись, резко дернула дочь за руку, втолкнула в коридор.

— Это о чем она говорила?

Маша, прижав к себе кофр – чтобы мать не испортила одежду, – виновато моргнула.

— Говори! – мать тряхнула ее за плечи, прижала за плечи к стене. Она была пунцовая от гнева, глаза стали влажными, искрящимися, воспаленными.

— Абрам.. Абрамченко с друзьями толкнули меня в столовой. Обед разлился по полу, по одежде.. А блузка же новая была. Я наорала на него, на Абрамченко, назвала мажором..

— Так вот почему твои вещи так странно выглядели вчера?!

— Я зашла в туалет для учителей, все застирала, чтобы до конца уроков в таком виде не ходить.. Но конечно, не совсем всё отстиралось.

Она замолчала и затравленно взглянула на мать. Кофр прижимала к груди.

— Ты должна это вернуть, – решила Филатова-старшая. Она, наконец, отпустила дочь, прошла по коридору к кухне так быстро, что Маше пришлось бежать за ней, чтобы догнать.

— Почему? Для них это мелочь, ничего не значит.. Ты же видела, какая она, его мать!

— Тем более! – Маргарита резко остановилась и повернулась к дочери. Ладонь ее разрезала воздух, будто поставила точку в никчемном споре. Добавила, глядя на дочь: – Мы не нищие, Маша. Жаль, что ты не понимаешь, насколько оскорбительно выглядят эти подачки.

Мария отшатнулась. До боли прижав к груди кофр, она шептала:

— Не понимаю, почему ты права. Не понимаю, почему ублюдок, который испортил мне вещи из дурости, из баловства, должен остаться безнаказанным, а я должна по его вине ходить в тряпье. – Маша чувствовала, как горячие слёзы текут по щекам, давилась ими, сжав острые кулачки.

— Ну какое тряпьё! – мать всплеснула руками. – Как у тебя язык-то поворачивается! Да, не брендовые шмотки, но отличные же, тебе самой понравились.

— Понравились, да. А что мне еще оставалось делать? В обносках ходить, которые ты в секонд-хэнде собиралась взять?!

— Между прочим, на западе даже звезды одеваются в сэконд хэнде. И ничего.. – Мать подбоченилась. Этот спор сперва показался таким простым, но неожиданно вскрыл то, что она никак не ожидала увидеть в дочери, то, от чего она ее всячески оберегала: от пошлого стяжательства, желания угодить и быть на кого-то похожей.

На замечание матери Маша потемнела лицом, губы поджались в болезненной гримасе:

— Потому что они могут позволить себе что-то еще. Это их выбор.. А это не мой выбор! Я так не хочу! Я не хочу носить вещи, кем-то до этого ношеные!

Она отвернулась от матери, прильнула лбом к дверце шкафа и всхлипнула. Она все так же прижимала к себе серебристый кофр, будто он был ее единственным спасением, единственной радостью, единственной надеждой.

Мать дотронулась до её плеча, заговорила мягче:

— Дочь, я всё отстирала, ничего не заметно. Ни пятнышка. Пожалуйста, одумайся, будь выше всяких подачек..

Но девушка будто ее не услышала. Захлебываясь собственной истерикой, она взвизгнула:

— Почему я должна отдать это?! – Маша одернула плечо. Ужаленная материнским взглядом, спохватившись, упала перед ней на колени, вцепилась в материнские ладони: – Мам, у меня никогда не было такой одежды.. Мам..

Кофр соскользнул по ее коленям, упал к материнским ногам. Та качнула головой.

— Тебе самой-то не будет совестно этому Ивану в глаза смотреть? Будто он купил твоё молчание и прощение?

У Маши округлились глаза. Схватив мать за руку, она исступленно выдохнула:

— Нет.. Всё не так будет.

Маргарита чувствовала, как дочери больно, какие замки она выстраивает в своей голове, как они покачиваются, а те, что послабее, рушатся со звоном. Ей было жаль.

— Что ж, тебе с этим жить. Я бы вернула. Но ты – не я. – Она тоскливо взглянула на дочь и добавила: – Поступай, как знаешь.

И Маша оставила тот комплект. Чтобы не сердить мать, не надевала его в школу, но вечером тихонько гладила рукой нежную, чуть бархатистую ткань, мечтая о тех временах, когда таких вещей у нее будет ворох.