Детки в клетке

Филатова стремительно покинула здание школы. Она не помнила, как добежала до дома. Ворвавшись в квартиру, Маргарита фурией влетела в комнату дочери – та сидела на кровати и слушала в наушниках музыку, и, схватив ее за плечи, подняла с кровати.

— Это правда, что ты с ним спишь?!

И не дожидаясь ответа, только прочитав удивление и страх в глазах дочери, наотмашь ударила ее по щеке.

— Дрянь.. – Бросила в лицо.

Мария подняла на нее взгляд, от которого Маргарите стало душно: тяжелый, влажный и полный ненависти. Дочь прикрывала щеку, ее губы дрожали.

Этот взгляд – словно ушат ледяной воды. Маргарита схватила дочь, обхватила ее щеки руками, покрывая влажное от слез лицо, поцелуями.

— Прости. Машенька.. Прости, милая..

— Отойди! – Мария вырвалась, сбросила материнские руки и отшатнулась так сильно, что не удержалась на ногах, упала на кровать. Ее голос дрожал.

— Маша, прости меня. Я не должна была.. – Она упала на колени, схватила ладони дочери. – Ирина, мать Ивана, наговорила про тебя гадости.. Сперва намекнула, что ты беременна и что Иван не станет ради тебя ломать свою судьбу.

Маша нахмурилась. Темная тень легла на лицо, рассекла глубокой морщинкой лоб.

— Что? – Она больше не высвобождала руки, она сидела, вытянувшись, будто струна и пряча глаза. – Но..

Она не понимала. Мать Ивана всегда была приветливой и вежливой, никогда не позволяла себе ничего оскорбительного. Девушка заглянула в глаза матери:

— Ты врешь.. – Она не спрашивала и не утверждала, она не понимала. И сейчас охотнее поверила бы в вероломство собственной матери, чем в гадость, сделанную Ириной Леонидовной.

— Зачем мне? – Мать не стала сердиться, она знала, что чувствует ее дочь. Более того, она сама это чувствовала – злость, обиду, растерянность, страх и недоумение, которые меркли перед разочарованием. – Маш, очень тебя прошу, не ходи к ним.. Такие гадости, что я сейчас выслушала от нее, ты не должна слышать, понимаешь? Маш?

Она заглянула в глаза дочери. Та неуверенно согласилась:

— Хорошо, я не буду..

— Приходите сюда.

Маша отозвалась с болью:

— Мам, ну куда?

Маргарита поднялась с колен:

— Сюда. У нас не богато, но чисто, уютно.. Да, не хоромы. Но и Ваня твой вроде бы не мажор, чтобы нос воротить. Верно?

— Мам.. Мне стыдно.. – выдохнула девочка, когда мать уже почти скрылось за дверью в ее комнату.

Маргарита вернулась. Села за стол.

— А теперь поподробнее. Чего тебе стыдно?

Маша отвела взгляд. По щекам текли слезы, капали на домашнюю футболку, розовый трикотаж напитывался влагой и казалось, что девушка плачем кроваво-красными.

— Того, что у нас вчерашняя еда.. Еще и с чужого стола, – выдавила, наконец.

Маргарита сперва решила, что ей почудилось. Но в памяти всплыли сотни раз, когда дочь отказывала от обеда или ужина, морщила нос на разлитый по тарелкам борщ. Все встало на свои места.

— Господи, – Маргарита осела, будто ее придавило стотонной плитой. – Маш, почему ты раньше об этом не говорила? Ну, так же все делают.. И кто тебе сказал, что это с чужого стола?..

— А что, нет? – Маша задыхалась. От обиды, безысходности, стыда. Стыда за Ванину мать, что так ошиблась в ней.

Темный силуэт матери, потерянный и будто бы стертый, едва освещенный настольной лампой, вызывал чувство тревоги и какой-то щемящей жалости. Мать, разведя руками, прошептала:

— Я у плиты по десять часов, на готовку смотреть не могу.. Мы с девочками так и решили, что готовим чуть больше, потом отливаем себе. А остальное раздаем, как и положено. Мы не обворовываем никого, все по нормам и гостам, чтобы ты знала. Овощи там или мясо приносим или свое, или используем излишки, они всегда есть.. – Она говорила негромко и быстро. – Чтобы хоть немного дома отдохнуть. Многие девочки еще на второй работе работают. Мне, слава богу, не приходится пока.. Папа справляется. Но, как в институт тебе идти, я, наверное, тоже на вторую работу пойду, чтобы накопить тебе на учебу..

Она говорила и говорила, а дочь слушала ее, а слышала себя. Свою злость, горячую обиду, которая застилала глаза.

— Мам..

Голос Маши утонул в тишине. Мать замерла.

— Что?

— Мам, прости меня.. – Маша скользнула с кровати и оказалась в объятиях матери.

У той перехватило дыхание. Неловко раскинув руки, она сидела, разглядывая макушку дочери.

— Ты что, думала, что я объедки с тарелок домой приношу? – смысл слов, которые столько раз говорила дочь, до нее, наконец. дошли. И будто кол под ребра вломило. Не вздохнуть, не разогнуться. Только темень перед глазами.

На ее вопрос дочь сжалась. Пряча лицо в материнский коленях, истерично всхлипнула.

— Господи.. Дуреха-то какая, – мать устало положила руку на голову дочери.

Внутри, там, где должно биться сердце, у Маши что-то сжалось, сдавило и когтистым комком, раздирая горло, подпрыгнуло вверх. Оно жалило и кусалось, рвалось изнутри. Но одновременно дарило незнакомое чувство парения, легкости. Будто она перестала весить хоть что-то, будто стала воздухом, легким и живым. Материнские руки скользили по спине, и с каждым движением будто уносили с собой толику тяжести, будто ослабляя взведенную до предела пружину.

Она ревела, а мать уткнулась в ее макушку и ждала, разглядывая мечущиеся огни за окном. Только ночь стала свидетельницей их внезапного примирения. За окном шумел проспект, тоскливый вечер гудел автомобильными пробками, звоном клаксонов и отдаленной руганью. Где-то там к ним торопился Филатов-старший, еще не зная, сколько выплакано в его отсутствие, и исподволь готовясь к очередному скандалу.