Страница 9 из 166
– Дело не во мне. Дело в тебе, – голос Иравана стал жестким. – Все, что ты делаешь, связано с твоей обидой, что ты родилась, не имея способности траектировать. Твои исследования, твое нежелание иметь ребенка… и теперь ты обвиняешь меня в том, что я хочу ребенка, потому что я – архитектор?
– Я же не идиотка, Ираван. Ты серьезно надеешься, что я поверю, что у тебя нет других причин хотеть ребенка? Нет никакого давления со стороны совета?
– Ты проецируешь свою неуверенность…
– Да или нет?
Ираван вскинул руки, звеня бусинами рудракши.
– Все архитекторы подчиняются указаниям совета. Если моя профессия так тебя раздражает, зачем ты вообще согласилась выйти за меня замуж?
– Потому что любила тебя, – сказала она. – Потому что ты любил меня…
– И до сих пор люблю!
– А еще потому, что ты отличался от других архитекторов. Раньше ты не считал обычных граждан менее достойными. Наши представления о мире были одинаковыми. Ираван, ты должен был сделать мир
лучше
– вместе с нами. Таков был план. Вот почему мы так усердно работали над тем, чтобы ты стал Старшим архитектором. Чтобы ты мог изменить ситуацию.
– Гнев и ярость, Ахилья, я таким и остался.
– Да неужели? – грустно спросила она, и злость тут же сменилась усталостью. – Тогда почему, когда есть место в совете, ты пытаешься выдвинуть кандидатуру Наили,
Младшего
архитектора, а не обычного гражданина?
– Потому что это не так-то просто, – возразил он. – В совет могут быть номинированы только те, кто вносит значительный вклад в выживание ашрама. И Наиля много делает в этом направлении. Это не означает, что я считаю, что неархитекторы меньше…
– Думаю, означает, – тихо сказала Ахилья.
На сердце у нее было тяжело. Теперь, после всех споров, они наконец пришли к этому.
– Ты изменился с тех пор, как стал Старшим архитектором, Ираван. С тех пор, как стал
частью
совета, со всеми его тайнами и обоснованиями, поднялся над всеми остальными. Тебе не хочется это признавать, но теперь я тебя компрометирую. Ты смотришь на меня и на остальных из нас, кто не умеет траектировать, свысока – возможно, всегда так смотрел. Наши истории или их отсутствие, сама наша жизнь в этом мире, созданном архитекторами, – все это ничего для тебя не значит. Возможно, ты даже считаешь, что с нашей цивилизацией все в порядке. И я не собираюсь заводить ребенка, пока ты не поймешь, что правильно, а что нет.
Глаза Иравана блестели. Его красивое лицо потемнело от нарастающего гнева.
Он встал, схватил одежду и ушел.
А через несколько часов объявили об очередном приступе гнева и ярости земли, и с тех пор она его не видела.
Тарья все еще бросала на нее частично озабоченные, частично раздраженные взгляды. Ахилья вздохнула, потянулась к руке сестры и сжала ее. Губы Тарьи дернулись, и она вырвала руку.
Дерево рудракша перед ними начало вибрировать. Толпа
заохала
и
заахала
, несколько человек зааплодировали и восторженно закричали. На верхних этажах дерева появилась большая платформа в форме кольца – Диск архитекторов, – а на нем отчетливо проявились очертания сотни светящихся архитекторов Лабиринта – источник неземного сине-зеленого свечения. Тарья в волнении схватила Ахилью за руку. Где-то на Диске, вместе с двумя другими Старшими архитекторами Накшара, Ираван и Бхарави дирижировали архитекторами Лабиринта. Ахилья старалась не приглядываться слишком внимательно.
С появлением Диска пространство в храме уплотнилось. Галерея, на которой находилась Ахилья, подползла ближе к дереву рудракши. Город, вольготно раскинувшийся на небесных просторах, во время приступа земного гнева и ярости сжимался, становился меньше, но крепче и сильнее.
В ушах возникло давление, но, чтобы не стало больно, Ахилья вдохнула и поработала челюстью. В легкие проник резкий запах исцеляющей ветви. Из деревянных перил потянулись зеленые усики, они росли и вились над ладонями; корни сплетались между ногами, руками и талией, добрались до шеи и неподвижно зафиксировали ее. Ахилья закрыла глаза, представляя, как Накшар должен выглядеть снаружи: продолговатый клубок корней, листьев и ветвей, связанных и стянутых сотнями разных слоев, падающий вниз, к джунглям. Она почти чувствовала его контролируемый полет, треск разрушаемых деревьев, когда он проносится сквозь джунгли, как комета. Она глубоко вздохнула, борясь с чувством всепоглощающего головокружения и турбулентности. Внутри ее заполнила воля города, воля всех горожан, настраивающих свое сознание на то, чтобы обеспечить безопасность для всех, а затем…
Затем наступила тишина.
Город ненадолго завис.
Момент невесомости.
Выдох.
Накшар осторожно пролетел последние несколько футов, и Ахилья почувствовала
глухой удар
. Она открыла глаза. Панцирь из коры снова уступил место корням и листьям, сквозь которые прорывался тусклый зеленый свет. Накшар вновь начал расширяться, заземляться, освобождаться от пут. Лозы, лианы и побеги расцеплялись и растягивались, встраиваясь в новый дизайн города. Ахилья глубоко вздохнула, испытывая облегчение, несмотря ни на что, когда все удерживающие ее лозы снова растворились в перилах.
Взвилось вверх и дерево рудракша и теперь стояло, высокое и стройное, в центре храма. Пол превратился в покрытый травой двор с каменными бассейнами, в которых журчала вода, между скамейками из коры. Из Диска архитекторов высыпали, переговариваясь, улыбающиеся архитекторы Лабиринта в вышитых коричневых куртах и брюках. Они сбрасывали на ходу полупрозрачные мантии, и на лицах у них читалось облегчение. На Диске осталось лишь несколько архитекторов Лабиринта, когда он снова взмыл вверх, к куполу – так высоко, что даже сине-зеленый свет траектирования больше не был виден.
Ахилья открыла рот, чтобы что-то сказать, но оказалось, что она стоит совсем одна на широкой галерее. Тарья вместе с Вихананом, Ренией и остальными уже начала спускаться по извилистому пандусу, который теперь соединял галерею с новым двором храма, а ее стул растворялся в земле. Возник возбужденный гул разговоров, который постепенно стих, когда граждане проложили тропы за стенами из коры, чтобы покинуть храм. Теперь, когда они приземлились, совет, очевидно, снова позволил растениям реагировать на все запросы.
Ахилья почувствовала покалывание в шее. Она обернулась и опустила подбородок. Там, во дворе, глядя на нее, стоял ее муж.