Страница 5 из 26
— Я не обсуждаю личное с клиентами.
— Тогда просто посидите молча. Мне всё равно.
Он достаёт кошелёк. Я пробиваю чек. Руки не слушаются, но он делает вид, что не замечает.
Я отдаю ему чашку с американо и тарелку со штруделем. Он берёт всё это и идёт к столику у окна. Останавливается на полпути.
— Марина. Идите сюда.
Это не просьба. И не приказ. Просто утверждение, которое не предполагает отказа.
Я смотрю на пустую кофейню. На дверь — Ольга должна вернуться с минуты на минуту. На часы — до закрытия ещё четыре часа. На него. На его спину, широкую и неподвижную, в тёмном свитере.
Я выключаю кофемашину. Снимаю фартук. И иду.
Сажусь напротив него, и это ощущается как прыжок с обрыва.
Столик у окна маленький — для одной чашки кофе и телефона, не для двоих. Наши локти почти соприкасаются, когда он двигает тарелку со штруделем на середину. Тепло его руки я чувствую за несколько сантиметров от своей. Мне хочется отодвинуться, но там стена, я в ловушке. Или не хочется отодвигаться.
— Ты не ешь свой штрудель, — говорит он.
— У меня перерыв через два часа.
— Я не просил тебя есть. Я спросил, почему ты не ешь.
— Потому что я толстая, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.
Сказала. Прямо. В лицо незнакомому мужчине, который смотрит на меня так, будто я единственная женщина в этой кофейне. Я закрываю глаза на секунду и открываю снова.
Эльмар не улыбается. Не хмурится. Его лицо остаётся неподвижным, и это давит сильнее, чем если бы он засмеялся.
— Кто тебе сказал эту глупость? — спрашивает он тихо.
— Зеркало. И бывший муж. И вся моя жизнь.
Он отрезает кусочек штруделя вилкой. Подносит ко рту. Жуёт медленно, не убирая взгляда. Я смотрю, как двигаются его челюсти, как он проглатывает и на секунду прижимает язык к нёбу — будто запоминает вкус.
— Твой бывший муж — идиот, — говорит он.
— Это не новость.
— Я не закончил. Твой бывший муж — идиот не потому, что он тебя бросил или обидел. Я не знаю этой истории. Мне всё равно. Он идиот, потому что заставил тебя стыдиться своего тела.
— Я и до него стыдилась.
— А он сделал только хуже.
Я молчу. Он прав. И это обидно.
В дверях появляется Оля — с сигаретой в руке, мокрыми волосами (дождь на улице) и раскрытым ртом, потому что она видит меня. За столиком. Без фартука. С Эльмаром.
Она делает круглые глаза и беззвучно спрашивает губами: «Что происходит?»
Я качаю головой. Она не уходит. Встаёт за стойку и делает вид, что очень занята протиркой кофемашины, но я знаю, что она слушает. Уши торчат в нашу сторону.
— Твоя коллега очень любопытная, — говорит Эльмар.
— Она просто молодая.
— Ей сколько? Девятнадцать?
— Откуда... Не отвечай. Ты всё у неё выспросил.
— Я умею задавать вопросы.
— И не отвечать на них.
Он откладывает вилку.
— Спрашивай. Я отвечу.
Внутри что-то сдвигается — не страх, что-то похожее на тихий удар в рёбра изнутри. Он всегда действует не так, как я ожидаю.
— Кто вы? — спрашиваю я. — То есть... Ты. Кто ты?
— Эльмар.
— Это имя. А кто ты?
— Владелец сети ресторанов. Четыре заведения в Москве, два в Сочи, один в Пятигорске. Живу здесь второй год. Не женат. Детей нет. Мне тридцать лет. Всё, что можно найти в интернете по моей фамилии, правда, но я не люблю, когда копаются. Лучше спроси меня сам, если интересно.
Он перечисляет это так, будто читает резюме. Без гордости. Без рисовки. Просто факты.
— Я понятия не имею, какая у тебя фамилия, — говорю я.
— Ты не гуглила меня?
— Нет.
— Почему?
— Я выбросила салфетку с твоим номером.
— И достала обратно.
Я открываю рот. Закрываю. Он знает. Откуда? Он не мог видеть. Он не был рядом.
— Ты выбросила салфетку, — повторяет он, — потому что испугалась. А достала, потому что любопытно. Ты не позвонила. Не написала. Ты просто носишь её в сумке три дня и иногда трогаешь пальцами.
— Откуда ты знаешь про сумку?
— Марина, ты каждые пять минут опускаешь руку в карман пальто и проверяешь, на месте ли что-то. Ты не проверяешь ключи и не проверяешь телефон. Ты проверяешь ту самую салфетку.
Я смотрю на него. Он внимательнее, чем кажется. Гораздо внимательнее.
— Тебя это пугает, — говорит он без вопросительного знака. — Моё внимание. Моя настойчивость. Ты думаешь, что это ненормально.
— Думаю.
— Твой бывший тебя не замечал. Не смотрел. Не спрашивал. А я смотрю. И это тебе кажется опасным.
Я не отвечаю. Потому что он прав. Всё, что он говорит, правда.
— Ты боишься не меня, — продолжает он, и его голос становится тише. — Ты боишься, что я посмотрю на тебя по-настоящему и увижу то, что видишь ты. И тогда уйду, как он. Или как все.
— Достаточно, — говорю я.
— А я никуда не уйду.
— Я сказала, достаточно.
Он замолкает. Кладёт вилку на край тарелки. Отодвигает чашку с уже остывшим кофе. Смотрит на меня, не моргая.
— Я больше не буду говорить об этом сегодня. Но завтра продолжу.
— Может быть, завтра вас не будет.
— Я приду.
Он встаёт. Я поднимаю голову, чтобы видеть его лицо. Сверху он кажется огромным. И абсолютно непроницаемым.
— Штрудель лучший в твоей жизни, — говорит он. — Я съел бы ещё два куска, но ты расстроишься, если они пропадут из витрины до вечера.
Он достаёт из кармана деньги — гораздо больше, чем стоит заказ, — кладёт на стол и идёт к выходу. Останавливается у стойки, говорит что-то Ольге. Та кивает, широко раскрыв глаза. Он выходит. Дверь закрывается с привычным звоном.
Я сижу неподвижно. Слышу шаги Оли — она подбегает к моему столику и падает на стул, который только что освободил Эльмар.
— Марина. Твою мать. — Она не ругается обычно. Значит, действительно впечатлена. — Он сказал мне: «Присмотри за ней сегодня. Она не спала три ночи».
— Он тебе заплатил?
— Нет. Но он сказал это так, что я испугалась не выполнить.
Я закрываю лицо руками. Внутри дрожит. Не от холода. Не от голода.
— Марина, — Оля пересаживается ближе, — он в тебя влюбился.
— Он меня не знает.
— Ему не нужно знать. Такие, как он, просто выбирают.
Я убираю руки от лица. Смотрю на дверь, за которой он исчез.
— Такие, как он, не выбирают таких, как я.
Ольга вздыхает с таким видом, будто ей пятьдесят и она повидала жизнь.
— Дура ты, Марина. Совсем дура.
Она уходит за стойку, оставляя меня одну.