Страница 167 из 195
А всё остальное – не в счёт
Счастливый человек – он был разбужен улыбкой. Ну да, улыбнулся во сне, почувствовал, что улыбается, и проснулся. А проснувшись, вспомнил…
Вчера он вынул из кладовки все свои сокровища, построил их в шеренгу и учинил генеральный смотр. Два корня он отбраковал и, разломав на куски, сбросил в мусоропровод, а остальные отправил обратно, в кладовку. Все, кроме одного.
Это был великолепный, трухлявый изнутри корень с чётко выраженным покатым лбом и шишковатой лысиной. Шероховатый бугор вполне мог сойти за нос картошкой, а из-под изумлённо приподнятого надбровья жутко зиял единственный глаз. Вдобавок вся композиция покоилась на неком подобии трёхпалой драконьей лапы.
Прелесть что за корешок!
Всё ещё улыбаясь, он встал с постели и вышел босиком в большую комнату, где посреди стола на припорошённой древесной трухой газетке стоял, накренясь, тот самый корень. С минуту они смотрели друг на друга. И было уже очевидно, что остренькая шишка на боку лысины – вовсе не шишка, а рог. Ну да, маленький такой рожок, как у фавна.
– Ты – леший, и зовут тебя – Прошка, – с удовольствием сообщил он куску трухлявого дерева. – И страшным ты только прикидываешься. Ты хитрый и одноглазый. Коготь я тебе, конечно, укорочу, а вот что правая щека у тебя вислая – это ты зря…
Тут он почувствовал беспокойство и оглянулся. Из большой комнаты очень хорошо просматривалась коротенькая – в три шага – прихожая, тупо упёршаяся во входную дверь. Где-то там, далеко-далеко за дверью, его, должно быть, уже ждали. Хмурились, поглядывали на часы и, поджав губы, раздражённо постукивали ногтем по циферблату.
Он повернулся к корню и, как бы извиняясь, слегка развёл руками.
Наскоро умывшись, наскоро одевшись и наскоро позавтракав, он влез в пальто, нахлобучил шапку и взял с неудобной, причудливой, но зато самодельной подставки потёртый до изумления портфель из настоящей кожи. Перед самой дверью остановился, решаясь, затем сделал резкий вдох, открыл, шагнул…
…и произошло то, что происходило с ним изо дня в день: захлопнув за собой дверь, он обнаружил, что снова стоит всё в той же прихожей, правда, уже малость подуставший, что портфель стал заметно тяжелее и что на воротнике пальто тает снег. Видимо, там, за дверью, была зима. Да, зима. Недаром же три дня назад стёкла заволокло льдом почти доверху.
– Ну вот… – с облегчением выдохнул он. – Уже всё…
В портфеле оказались продукты. Он перебросал их в холодильник и, чувствуя, как с каждой секундой усталость уходит, подошёл к столу с корнем, посмотрел справа, слева…
– Нет, – задумчиво сказал он наконец. – Всё-таки второй глаз тебе необходим…
Он перенёс корень в кухню, зажёг газ и, ухватив плоскогубцами толстый, в синеватой окалине гвоздь, сунул его острым концом в огонь, а сам, чтобы не терять времени, выбрал из груды инструментов на подоконнике заточенный в форме ложечки плоский напильник и со вкусом, не торопясь принялся выскабливать труху из полостей корня.
Когда закончил, гвоздь уже наполовину тлел вишнёвым. Осторожно вынув его из огня плоскогубцами, он убедился, что рука не дрожит, и приступил.
Раскалённое железо с шипением входило в древесину, едкие синеватые струйки дыма взвивались к потолку, вытягивались лёгким сквозняком в большую комнату и плавали там подобно паутинкам перед коричневыми с истёртым золотым тиснением корешками книг, путались в хитрых резных подпорках полок.
И тут – нечто небывалое – взвизгнул дверной звонок. Рука с плоскогубцами замерла на полдороге от конфорки к корню. Ошиблись дверью? Несколько мгновений он сидел прислушиваясь.
Вишнёвое свечение, тускнея, сползло к острию гвоздя и исчезло. Да, видимо, ошиблись… Он хотел продолжить работу, но звонок взвизгнул снова.
Пожав плечами, он отложил остывший гвоздь, отставил корень и, отряхивая колени, вышел в прихожую. Всё это было очень странно.
Открыл. На пороге стояла искусственная каштановая шубка с поднятым воротником. Из кудрявых недр воротника на него смотрели блестящие, как у зверька, смеющиеся глазёнки.
– Чай кипела? – шаловливо осведомилось то, что в шубке, бездарно копируя не то кавказский, не то чукотский акцент.
Опешив, он даже не нашёлся, что ответить. Шубка прыснула:
– Ну чо ты блынькаешь, как буй на банке? На чашку чая приглашал?
Оглушённый чудовищной фразой, он хотел было собраться с мыслями, но гостья впорхнула в прихожую, повернулась к нему кудрявой каштановой спиной и, судя по шороху, уже расстёгивала толстые пластмассовые пуговицы. Решительно невозможно было сказать, где кончаются отчаянные завитки воротника и начинаются отчаянные завитки причёски.
– Как… что? – упавшим голосом переспросил он наконец, но тут шубка была сброшена ему на руки.
– Моргаешь, говорю, чего? – стремительно оборачиваясь, пояснила гостья. Она улыбалась во весь рот. Круглые щёчки подпёрли глаза, превратив их в брызжущие весельем щёлки. – Можно подумать, не ждал!
– Нет, отчего же… – уклончиво пробормотал он и с шубкой в руках направился к хитросплетению корней, служившему в этом доме вешалкой. Кто такая, откуда явилась?.. Узнать хотя бы, в каких отношениях они – там, за дверью…
Когда обернулся, гостьи в прихожей уже не было. Она уже стояла посреди большой комнаты, и её блестящие, как у зверька, глазёнки, что называется, стреляли по углам.
– А кто здесь ещё живёт?
– Я живу…
– Один в двух комнатах? – поразилась она.
Ему стало неловко.
– Да так уж вышло, – нехотя отозвался он. – В наследство досталось…
Разом утратив стремительность, гостья обвела комнату медленным цепким взглядом.
– Да-а… – со странной интонацией протянула она. – Мне, небось, не достанется… Ой, какая мебель старая! Ой, а что это за полки такие, никогда не видела!..
– Своими руками, – не без гордости заметил он.
Уставилась, не понимая:
– Что ли, денег не было настоящие купить?.. Ой, и телевизора почему-то нету…
* * *
Счастливый человек – он был разбужен улыбкой. Ну да, улыбнулся во сне, почувствовал, что улыбается, – и проснулся.
За окном малой комнаты была оттепель. Свисающий с крыши ледяной сталактит, истаивая, превращался на глазах из грубого орудия убийства в орудие вполне цивилизованное и даже изящное. Леший по имени Прошка, утвердившись на трёхпалой драконьей лапе, грозно и насмешливо смотрел с табурета.
– Что же мне, однако, делать с твоей щекой? Не подскажешь?