Страница 57 из 126
— Мы заберём тебя. С тобой хочет говорить наш вожак, — отозвался один из них, его голос был низким и гулким, будто слова рождались где-то глубоко в груди.
— Зачем? — Алор не повышал голоса, но каждое слово падало, как камень в воду, тяжёлое и беспощадное.
— Не задавай вопросов, чужак. И тот, кто прикрывается нашей кровью, ответит за это, — зарычал со светлыми волосами, и в этом рыке прозвучала такая ярость, что даже воздух будто стал гуще.
Линна сжала кулаки, пальцы побелели, и, не удержавшись, прошептала:
— Прикрывается?.. — а потом, уже громче, будто сама пыталась поверить в это выпалила: — Он полукровка. Он… потерял память.
— Не встревай. Молчи, — процедил Алор, и на долю мгновения в его голосе мелькнуло не раздражение, а отчаяние. Он снова рванул её себе за спину, закрывая собой, как щитом и обмотал её талию хвостом.
— Ха… Полукровка, — сделал шаг вперёд черноволосый с короткой стрижкой, и его оскал был не улыбкой, а обещанием боли. — Потерял память, говоришь? Ну, мы поможем тебе вспомнить. А твоего паренька заберём с собой, нам свидетели не нужны.
И время будто треснуло по шву.
В тот же миг двое резко расправили крылья — чёрные, тяжёлые, они взметнулись, как знамёна над полем битвы, и воздух застонал от напора ветра. Третий, самый быстрый, метнулся к Линне, схватил её сзади железной хваткой, и она только успела коротко, отчаянно вскрикнуть.
А Алор уже рванулся вперёд — не думая, не взвешивая, только чувствуя, как ярость смывает всё лишнее. Его кулак врезался в челюсть противника с такой силой, что хрустнуло даже у тех, кто стоял в стороне. Он не ждал, не оборонялся, а атаковал, как шторм, сметая всё на своём пути.
Но эти парни были не просто сильны — они были созданы для боя. Их движения сливались в единый смертоносный узор: когти, крылья, удары, рассчитанные до миллиметра. Алор отбивался яростно, каждый его удар был наполнен не только силой, но и болью — от понимания, что он не может позволить им забрать Линну. Но силы были не равны.
Алор зарычал, и в его рыке слышался древний зов его крови, его расы. Но даже этого оказалось мало.
Последний удар обрушился на него, как молот. Мир на секунду вспыхнул ослепительно-белым, а потом рассыпался на осколки. Сквозь звон в ушах он ещё слышал, как шипит и визжит Линна, как раскатывается над берегом издевательский смех самцов, а потом тьма накрыла его или это был ещё один удар, он уже не мог отличить.
Линна смотрела на всё это с ужасом, будто время растянулось в бесконечную, мучительную секунду, где каждое движение было слишком резким, а каждый звук слишком громким. Когда Алор рухнул на землю, будто сломанная статуя, мир для неё на миг перестал существовать. Она рванулась к нему, не чувствуя ни страха, ни боли, только одно — невыносимое, обжигающее желание оказаться рядом, коснуться, убедиться, что он дышит. Но чьи-то руки с когтями схватили её сзади — жёстко, безжалостно, впиваясь в плечи.
Она не закричала не позволила себе. Вместо этого она резко, почти наугад, пнула назад, вложив в удар всю свою ярость и отчаяние. Позади раздался то ли смешок, то ли сдавленный стон и от этого звука внутри у неё вспыхнула короткая искра удовлетворения.
— Рамэль, а паренёк-то трепыхается, — раздался хриплый голос, в котором слышалось почти весёлое удивление.
— Понесу его, Сэмэль, — хохотнул, видимо, тот, кого звали Рамэль, и в этом смехе звенело что-то хищное, довольное, будто сама схватка была для него игрой.
— Быстро уходим, — скомандовал самый мрачный и страшный среди пятёрки рихтэнов, его голос был низким, тяжёлым, как падающая скала, и остальные мгновенно подтянулись, будто даже их дерзость перед ним рассыпалась в пыль.
Рихтэны мигом посерьёзнели, склонили головы в коротком, почти воинском жесте. Один из них подхватил Линну, она дёрнулась, попыталась вырваться, укусить, но хватка была железной, безжалостной. Второй, тот, что был мощнее всех, легко, будто Алор был не грозным воином, а просто тяжёлой ношей, взвалил его на плечо.
И в следующий миг воздух над берегом дрогнул — крылья распахнулись с глухим, властным шорохом, будто сама ночь расправила свои тени. Порыв ветра взметнул песок, швырнул в лицо Линне холодные брызги, а потом рихтэны устремились в небо стремительно, беззвучно, словно их никогда и не было на земле, а всё случившееся было лишь дурным сном, который никак не хотел отпускать.
Линна, стискивала зубы, в груди всё сжалось в тугой, болезненный узел, и единственное, что она могла сделать, это шептать про себя, так тихо, что даже ветер не уносил эти слова:
— Держись, Алор… Держись. О, боги, папенька с ума сойдёт. И советник Грач с мадам Бёрн заодно. А потом они все с меня шкуру спустят и это ещё будет милосердие по сравнению с тем, как я сама себя отругаю за то, что вообще в эту историю ввязалась!
Она дёрнулась в железной хватке, но поняла сразу: вырваться всё равно что пытаться разжать стальные тиски голыми пальцами. Зато злость, горячая и упрямая, понемногу вытесняла леденящий холод страха.
«Ну уж нет, — пронеслось у неё в голове, и в этом внутреннем голосе звучала вся её привычная дерзость, будто она снова стояла в тронном зале и спорила с королевским указом. — Я не та принцесса, которая сидит и ждёт, пока её спасут. Я та, которая сначала устроит переполох, а потом уже подумает, как из него выбраться».
Рихтэны уносились всё выше, крылья рассекали воздух с глухим, властным шорохом, а земля внизу становилась всё меньше, превращаясь в лоскутное одеяло из теней, огоньков и тёмных изгибов реки. Линна крепко зажмурилась на секунду, потом снова распахнула глаза, будто если смотреть достаточно пристально, можно было зацепиться взглядом за что-то знакомое, за какой-нибудь ориентир, который потом поможет найти дорогу назад.
«Ладно, — мысленно выдохнула она, заставляя себя думать не о панике, а о деле. — Сначала понять, куда они нас тащат. Потом придумать, как сбежать. И только после этого, если останется хоть капля сил, попытаться объяснить папе, почему я опять не там, где положено быть принцессе».
Линна прикусила губу и прошептала:
— Ну ничего. Я ещё устрою им тут такой переполох, что эти крылатые красавчики пожалеют, что вообще меня заметили.
И где-то на краю сознания мелькнула совсем уж нелепая, но ободряющая мысль: «Зато теперь точно есть что рассказать фрейлинам. Если, конечно, выживу».