Страница 117 из 126
Глава 38
Они вбежали в королевский кабинет не торжественно, не чинно, а так, как вбегают в родной дом после долгого пути: шумно, искренне, без оглядки на этикет. Велдор сидел за столом, перебирал свитки и что-то тихо напевал себе под нос, ту самую старую балладу, которую когда-то пел маленькой Линне, укладывая её спать. При виде дочери, сияющей, словно заря, да ещё и не одной, а с Алором, он замер. Перо выпало из пальцев, чернильница едва не опрокинулась.
— Алор?! — вскочил с кресла Велдор, и в этом возгласе смешались изумление, радость и лёгкий шок, будто перед ним одновременно явился и старый друг, и незнакомец из легенд. Он перевёл взгляд с Алора на Линну, потом снова на Алора, будто пытался сложить в голове разрозненные кусочки мозаики, и вдруг, не выдержав напора эмоций, буквально рухнул в кресло, будто ноги перестали держать. — Рассказывайте. Всё. Сейчас же.
И Алор начал рассказывать. Но теперь он не прятал ни одной детали, ни далёкой правды, ни своей природы.
— Я не рихтэн, Ваше Величество, — спокойно, но твёрдо произнёс он, глядя королю прямо в глаза. — Я аэлорец. Моя планета в другой галактике, далеко за теми звёздами, которые вы видите по ночам. Мой народ не воюет ради трофеев, но жаждет знаний. Мы строим корабли, чтобы летать и познавать другие миры, а не разрушать их.
Слова падали в тишину кабинета, как камни в спокойную воду: сначала один, потом другой, потом ещё и ещё — и круги от них расходились всё шире, меняя саму поверхность привычного мира.
Велдор слушал, и с каждым новым признанием его лицо менялось, будто на нём отражались все бури, какие только могут бушевать в душе отца и короля. Сначала в его глазах плескалось недоверие — лёгкое, осторожное, как у того, кто боится поверить в чудо. Потом недоверие сменилось изумлением: он приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но не находил слов, и только сжимал и разжимал пальцы на подлокотниках кресла.
Когда Алор заговорил о своей планете, о родных, о том, как устроены их корабли и как они читают звёзды, будто древние письмена, Велдор невольно подался вперёд, будто боялся пропустить хоть звук. Его брови поползли вверх, глаза расширились, а дыхание стало частым, прерывистым, так бывает, когда видишь нечто настолько невероятное, что оно не укладывается в голове, но ты всё равно изо всех сил стараешься это понять.
А когда Алор дошёл до рассказа об аномалии, о том, как она затянула его в этот мир, и о том, что он не знает, как течёт время по ту сторону разлома, Велдор резко выдохнул и прижал ладонь к груди, словно хотел удержать сердце, которое вдруг забилось слишком быстро.
— То есть… — он запнулся, сглотнул, попытался собрать мысли в кучу, но они разлетались, как испуганные птицы. — Ты говоришь, что ты… не из этого мира? Что ты прилетел… оттуда? — он поднял руку и ткнул пальцем в окно, за которым синело небо, а где-то там, за его краем, пряталась бесконечность.
— Да, Ваше Величество, — тихо, но уверенно ответил Алор. — Я прилетел оттуда. И я хочу, чтобы Линна полетела со мной. Как моя любовь, как моя спутница, как мой напарник, как моя любимая женщина. Я научу её видеть космос так, как вижу его я, и клянусь, что буду беречь её так, как никто другой.
Велдор откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и замер на несколько долгих секунд. В кабинете повисла тишина, густая, тяжёлая, наполненная не пустотой, а тысячей невысказанных мыслей, страхов, надежд. Потом он медленно открыл глаза, и в них уже не было ни шока, ни растерянности, только глубокая, острая ясность короля, который только что увидел мир с совершенно другой стороны.
— Ты просишь у меня самое дорогое, что у меня есть, — тихо произнёс он, и голос его звучал непривычно мягко, почти без королевского металла, но от этого был ещё весомее. — И ты говоришь вещи, в которые мне… трудно поверить. Но я вижу, как на тебя смотрит моя дочь.
Он помолчал, потом наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, и наконец кивнул:
— Рассказывай дальше, — сказал он уже спокойнее, но в голосе всё ещё звенела та самая струна потрясения, которая не могла утихнуть сразу. — Расскажи всё. До самого конца. Я должен знать, куда ты хочешь увести мою девочку. Должен знать, с чем мне придётся жить, если я дам своё согласие.
И Алор рассказывал — ровно, без пафоса, не стараясь впечатлить, а просто выкладывая правду, будто раскладывал перед королём невидимую карту своего мира.
Линна сидела в кресле и, затаив дыхание, слушала его, хотя уже всё это слышала. Но теперь он говорил перед её отцом, перед самой сутью её прежней жизни и каждое слово звучало весомее, обретало новую глубину, будто проходило сквозь фильтр отцовского взгляда и становилось не просто сказкой, а истиной, которую нужно принять.
Она ловила себя на том, что сжимает пальцами подлокотники, и старалась разжать пальцы, чтобы не выдать, как сильно дрожит внутри каждая клеточка. Ей хотелось вскочить, подбежать к Алору, встать рядом, взять его за руку и сказать: «Это правда. Всё, что он говорит, — правда. И я хочу быть там, с ним». Но она сидела неподвижно, только глаза её то и дело метались то к отцу, то к любимому, пытаясь прочесть, что происходит в их душах.
Велдор слушал, не перебивая, только время от времени проводил ладонью по лицу, будто хотел стереть с него привычное выражение власти и оставить лишь лицо отца, которому страшно и прекрасно одновременно.
— Значит, — тихо проговорил Велдор, будто пробуя слова на вкус, — если она улетит с тобой, я могу и не увидеть её больше.
Алор не стал прятать взгляд.
— Да, Ваше Величество, — спокойно ответил он. — Я не могу обещать, что мы будем возвращаться по календарю. Но я могу обещать, что мы найдём пути прилететь сюда. И обещаю, что Линна никогда не будет чувствовать себя потерянной. Потому что я всегда буду рядом. И если время попытается нас разлучить хоть на миг, я найду способ его обогнать.
Линна едва сдержала тихий всхлип. Эти слова прозвучали не как клятва влюблённого, а как твёрдое обещание воина, пилота, того, кто знает цену секунде и готов сражаться даже с самим временем.
Велдор медленно кивнул, будто принимая не только слова, но и всю тяжесть этого выбора.
— Ты просишь меня отпустить её в мир, который я не могу ни увидеть, ни защитить, — произнёс он, и в голосе его не было упрёка, только горькая честность. — В мир, где мои приказы ничего не значат, где моя армия бессильна, где даже моё отцовское слово не сможет её уберечь.