Страница 94 из 148
— Да ладно? — скептически смотрю на мужчину. — Ну прямо день чудес, не иначе!
— Но я всё равно поступил бы также, — он чуть приподнимается, ловит мой взгляд. — Послушай… я… извини.
Я моргаю раз, другой.
Нет, ну точно КТ что-то пропустило. Надо было голову проверить.
— Что ты сейчас сказал? — подаюсь вперёд, глядя ему в лицо.
— Не заставляй меня повторять, — он стискивает челюсти, хмурится, отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. — Я… неправильно поступил тогда. В машине. Когда сказал то, что сказал.
— Неправильно? — переспрашиваю. — Серьёзно? Подожди-ка секунду, мне нужно было включить камеру, чтобы это записать!
— Аврора!
— Я просто наслаждаюсь историческим моментом, — качаю головой.
— Насладилась? — Феликс снова ложится на подушку.
— Не до конца, — наблюдаю за ним, а он сначала закрывает глаза, потом снова открывает, смотрит на меня.
— Я не должен был говорить так, как будто ты… моя собственность. Даже если у меня не было времени объяснять тебе, что происходит.
Кажется, Вере Тимофеевне положена премия за гениальность. Всего один сеанс — и такой прогресс!
— Может, скажешь что-нибудь? — после долгой паузы произносит Феликс.
— Я в шоковом состоянии и пытаюсь переварить происходящее, — отвечаю машинально. — Прости, но… ты серьёзно сейчас извинился и признал, что был неправ?
— Похоже на то.
— Что-то у меня маловато опыта, чтобы на это реагировать.
— У меня тоже.
Смотрю на него, он на меня… чёрт, я… правда не знаю, что сказать! Он же говорит так, как будто он… нормальный!
Феликс! Нормальный!
Сюр какой-то….
— Извинения приняты, — говорю наконец, правда, потом решаю уточнить: — Извинения за то, что произошло в машине. Не за что-то другое.
— Справедливо, — он морщится, подкладывая одну руку, не задетую осколками, под голову.
— Ты точно не умираешь? — смотрю на него. — Какой-то подозрительно покладистый…
— Это обезболивающее.
— Надо будет попросить Михаила Андреевича оставить запас, — криво улыбаюсь.
— Не советую привыкать, — чуть прищуривается мужчина.
— Я и не планировала, — не удержавшись, закатываю глаза. — Ты в нормальном состоянии тоже иногда бываешь выносимым. Редко, конечно. По большим праздникам. В дни солнечных затмений.
Феликс прикрывает глаза, и я пугаюсь, что перегнула, но он просто переводит дыхание, а потом говорит медленно, словно взвешивая каждое слово:
— Послушай. Я постараюсь не решать за тебя больше, чем это необходимо. Но в случае непосредственной угрозы… сначала я буду разбираться с угрозой. А уже потом что там… проговаривать шаги. Я даже готов буду обсудить с тобой твои чувства. Даже у психолога. Но потом.
— Как романтично, — фыркаю, не удержавшись.
— Я не романтик, — отрезает Феликс.
— Кто бы мог подумать! А я-то уж было решила, что это у нас было такое романтичное свидание, с психологом, перестрелкой и зашиванием ран!
— Не лучший мой план, — усмехается он.
— Да у тебя вообще с планами относительно меня как-то не складывается, — добавляю ехидно.
— Я заметил, — лаконично отвечает он, и мне приходится отвернуться, чтобы скрыть улыбку.
— Лучше бы тебе поспать, — говорю наконец.
— Не командуй мной.
— О, простите, Феликс Эдмундович! Забыла, что монополия на идиотские распоряжения принадлежит вам! Ну, может, вы и не хотите спать — делайте что хотите. А я… — упираюсь ладонью в подлокотник кресла, собираясь встать, но не успеваю.
— Останься, — говорит он негромко.
Это звучит не как просьба — с одной стороны. С другой стороны, и приказом это назвать невозможно, тон у него совсем не приказной.
И надо бы всё-таки за повязкой проследить, или если температура поднимется… я вдруг понимаю, что начинаю выдумывать для себя оправдания, почему мне нужно согласиться и остаться — не ради его просьбы, а по какой-то другой, безусловно важной причине. Понимаю — и задаю себе вопрос: я хочу остаться?
И ответ, который ещё совсем недавно был бы уверенно отрицательным, вдруг становится вполне себе положительным.
Да, я хочу остаться. И могу остаться.
— Ладно, — говорю, снова опускаясь в кресло. — Но если начнёшь командовать, я уйду.
— Постараюсь, — слегка улыбается Феликс.
Именно улыбается. Не усмехается и не кривится.
— Постараешься молчать? — переспрашиваю, поднимая брови.
— Постараюсь не командовать.
— Вот это я понимаю, амбициозная цель, — бормочу себе под нос.
Феликс ничего не отвечает. Только прикрывает глаза, и на лице у него впервые за весь вечер отчётливо проступает усталость. Странно видеть его таким. Неправильно даже. Этот человек может раздражаться, угрожать, требовать, хотеть всех построить, отдавать распоряжения и всем своим видом демонстрировать, что мир вокруг него вертится недостаточно быстро. А сейчас просто лежит, бледный, с перебинтованной спиной, и «старается не командовать».
Некоторое время я сижу молча, слушая его дыхание и редкие звуки за дверью. В голове почему-то всплывает кабинет Веры Тимофеевны, спокойный голос моего психолога и все эти три пункта, которые надо было отмечать: что произошло, как отреагировало тело, что я сделала после. Что произошло? В моего мужа стреляли вместо меня. Как отреагировало тело? Сначала оцепенело, потом понеслось к нему быстрее головы. Что я сделала после? Осталась.
И вот с последним пунктом всё как раз хуже всего. Потому что движущая сила тут — не страх. Меня не удерживали, мне не приказывали, в доме не творится какой-то дурдом, всё тихо и спокойно. Я просто остаюсь здесь потому, что сама так решила. Потому что хочу убедиться, что он дышит нормально, что не открылось кровотечение и не промокает повязка, что температура не поднимается. Заодно хочу проследить, чтобы этот невозможный, упрямый, раненый мужчина не попытался сдуру встать ещё раз.
Наверное, это тоже информация.
Очень важная, как сказала бы Вера Тимофеевна.
Феликс шевелится совсем чуть-чуть, как будто собирается что-то сказать, но не говорит. Я вглядываюсь ему в лицо и понимаю, что он заснул. Действительно заснул и, видимо, крепко — наверняка обезболивающие и все остальные лекарства подействовали. И вдруг, сама ещё не понимая, что хочу сделать, поднимаюсь.
Осторожно делаю шаг к кровати. Останавливаюсь.
Блин, Рори, нахрена?! Что за эксперименты над собой ты решила ставить?!