Мой железный босс. Любовь вопреки

— Психолога о таком вроде бы надо предупреждать заранее… но, думаю, она согласится, — пожимаю плечами и торопливо добавляю: — Я не против.

Феликс только кивает.

А я весь день пытаюсь решить, насколько это хорошая идея. Просто… слишком многое за последние дни оказалось поднято на поверхность, а я не уверена, что у нас есть силы разбирать это вслух. Особенно у Феликса. И по дороге до клиники уверенности у меня больше не становится, особенно когда исподтишка смотрю на мужчину, который сидит рядом, отстранённо глядя в окно.

Вера Тимофеевна здоровается с нами абсолютно так же, как обычно. Только уточняет, удобно ли нам сидеть так же, как в прошлый раз, и напоминает, что любой из нас в любое время может прервать разговор или попросить паузу.

— С чего вы хотите начать? — спрашивает психолог, глядя на нас.

Я смотрю на Феликса. Он молчит, но не раздражённо и снисходительно, как во время первого сеанса, а так, как будто не до конца понимает, что говорить.

— В понедельник Феликс показал мне старый брачный договор, — говорю первой. — Тот, который его дед когда-то предъявил мне как доказательство, что он… — запинаюсь, почему-то сейчас мне сложнее это произносить. — Что для него я просто часть сделки. Собственность, наверное.

Феликс едва заметно сдвигается в кресле, но не перебивает.

— И вы рассказали, что тогда произошло? — уточняет Вера.

— Да, — киваю в ответ. — Что Арнольд Сергеевич угрожал моей матери и сестре. И велел мне изменить жениху так, чтобы он узнал и разорвал помолвку.

Вера Тимофеевна несколько секунд молчит, не торопясь отвечать.

— То есть тогда вам угрожали, — произносит она наконец. — А вам, — поворачивается к Феликсу, — показали результат этого угрозы, как будто это был свободный выбор вашей невесты.

— Да, — соглашаюсь тихо. — Наверное, так.

— Не наверное, — вдруг произносит Феликс.

Снова смотрю на мужчину рядом со мной. Он сидит очень прямо. Руки сцеплены на коленях. Лицо неподвижное.

— Не наверное, — повторяет он. — Именно так.

Психолог чуть наклоняет голову, спокойно глядя на него.

— Что вы подумали первым, когда услышали это от Авроры? — спрашивает мягко.

Феликс молчит очень долго, но она его не торопит.

— Что должен был понять сразу, — говорит наконец.

— Что именно понять?

— Что моя невеста не сделала бы этого со мной просто так, — выдыхает он.

У меня в груди что-то сжимается.

— Почему тогда не поняли? — уточняет Вера.

Феликс кидает взгляд на меня, потом смотрит на свои руки.

— Потому что хотел поверить в то, что видел.

Я резко поворачиваюсь к нему. Вот уж чего никак не ожидала услышать!

— Ты хотел поверить?! — вырывается у меня.

— Так было проще, — он не поднимает глаз.

— Проще считать меня предательницей?! — в груди становится больно.

— Да.

Вера не вмешивается, и мне приходится самой справляться с тем, что я сейчас услышала.

— Почему? — спрашиваю тихо.

Феликс вскидывает голову и смотрит прямо мне в глаза.

— Потому что, если ты предала, значит, я ничего не потерял. Значит, всё то, что я чувствовал… все эти ожидания, желание видеть тебя, быть с тобой — всё это просто слабость, от которой нужно избавиться. Значит, дед был прав, и его картина мира — моя картина мира — абсолютно верна.

Я не знаю, что на это сказать, не могу сразу охватить весь смысл, который он вкладывает в свои слова. Но вместо меня говорит психолог. Точнее, спрашивает:

— Что вы почувствовали, когда Аврора рассказала вам об угрозах и о причинах своего поступка?

Феликс усмехается, коротко и сухо.

— Желание убить. Оживить — а потом убить своими руками, — молчит пару секунд, а потом добавляет: — Жаль, что он уже умер.

— Вы злитесь на своего деда сейчас, — произносит Вера. — А раньше вы на него злились?

— Раньше я считал, что злиться бессмысленно, — произносит Феликс после паузы сдавленно. — Он делал то, что считал правильным. Это могло быть жёстко, но правильно… я так думал. Я мог злиться на отдельные методы, но не ставил под сомнение… систему.

— А теперь?

— Теперь я не хочу называть это системой.

— А как вы хотите это назвать?

— Мне нужен перерыв… — он вдруг дёргает с шеи галстук, встаёт с кресла.

— Воды? — поднимается следом Вера.

— Нет… нет, сидите, — качает Феликс головой. — Нет, я… сейчас…

— Подойдите к окну. Откройте, подышите, — говорит психолог, и Феликс делает то, что она сказала.

Испуганно смотрю на Веру, но та глазами и лёгким покачиванием головы показывает, что ничего говорить не надо.

— Это было насилием.

Феликс поворачивается к нам, опирается о подоконник спиной, руками.

— Это было насилие, — выговаривает медленно. — Он считал это нормальным. И я тоже. Я думал об этом все эти дни. Я… совершил… насилие. Над тобой, — смотрит на меня. — И… продолжаю делать это… снова.

— Ты не… — начинаю нерешительно, но он перебивает.

— Сафонов. Я использовал тебя, не предупредив.

— Тогда что мы сейчас делаем здесь? — спрашиваю медленно, глядя на него, не отрываясь.

— Я… пытаюсь научиться останавливаться раньше, чем приму очередное решение за тебя, — говорит он. — У меня отвратительно получается. Но я хочу научиться.

Фраза вроде бы простая. Но я почему-то сразу верю его словам.

— А вы, Аврора? — слышу мягкий вопрос психолога. — Что делаете вы?

— Я… учусь видеть, что твои ошибки не означают, что ты не меняешься, — отвечаю не ей, а Феликсу. — И учусь чувствовать себя в безопасности рядом с тобой.

У него немного меняется выражение лица. Появляется что-то непривычное и необычное, чему я не могу дать определения — похоже на осторожное ожидание или что-то такое… что-то вроде надежды.

— Вы сейчас говорите о том, что вам спокойнее рядом с ним как с человеком, Аврора? — уточняет Вера Тимофеевна. — Или о том, что тело не воспринимает его близость как угрозу?

Я открываю рот, вспыхиваю и закрываю.

Потому что ответ, кажется, есть. Просто произнести его вслух при Феликсе, который стоит у окна с расстёгнутым воротом рубашки и сорванным с шеи галстуком и смотрит на меня так, словно ловит каждое моё слово, оказывается несколько сложнее, чем хотелось бы.

— И то, и другое, — говорю наконец. — Не всегда. Но… да.

— Вы писали мне о поцелуе, — напоминает психолог.