Страница 24 из 74
Боль была такой острой, что перед моими глазами на мгновение вспыхнули тысячи
искр, а из груди вырвался хриплый крик. Но уже через секунду… через секунду
произошло настоящее чудо.
Дикая, парализующая судорога, которая сковывала мою ногу последние двадцать
минут, стремительно растаяла. На её место пришло невероятное, прохладное
облегчение. Давление внутри сустава исчезло, уступая место легкости, которой я
не чувствовал уже шесть лет.
Я тяжело дышал, чувствуя, как расслабляется каждая мышца моего тела. Лоб был
мокрым от пота, но я улыбался — глупой, счастливой улыбкой спасенного человека.
Элинор не спеша вытерла руки чистой ветошью и поднялась на ноги. На её лице
бледнела усталость, но серые глаза сияли мягкой, профессиональной победой.
— Вот так, — тихо произнесла она, убирая флакон обратно в карман фартука. —
Надколенник встал в суставную щель. Отек сойдет через пару часов благодаря
камфоре. Но вам нужен покой, Алистер. Никаких поездок верхом и бега по лестницам
на ближайшие три дня. Понятно?
Я смотрел на неё снизу вверх. Из-за расстегнутого ворота рубахи её шея казалась
удивительно хрупкой, а несколько темных прядей, выбившихся из прически, падали
на лицо.
И в этот момент я с пугающей ясностью осознал то, чего боялся больше всего на
свете.
Эта женщина вылечила не только моего дядю. И не только мое истерзанное колено.
Её теплые, пахнущие мятой ладони коснулись моей души, которая давно превратилась
в холодный, бесчувственный камень после предательства Ванессы и долгих лет
одиночества на границе. Она вдохнула жизнь в этот замок и в меня самого.
И мысль о том, что через неделю Райан привезет весть об её дочери, и Элинор
заберет свой патент и уедет в столицу навсегда, отозвалась во мне такой дикой,
удушающей ревностью и страхом, перед которыми бледнела любая физическая боль.
Я протянул руку и осторожно, но крепко обхватил её тонкое запястье.
Элинор замерла, удивленно глядя на меня сверху вниз.
— Алистер? Что-то не так? Нога еще болит? — быстро спросила она, в её глазах
промелькнула чисто врачебная тревога.
— Нога не болит, Элинор, — ответил я, и мой голос прозвучал как низкий, глухой
рокот. Я смотрел в её серые глаза, безмолвно обещая себе и всему миру, что
сделаю абсолютно всё, лишь бы удержать её рядом с собой. — Нога не болит. Но я…
я не отпущу тебя. Слышишь меня? Я найду твою дочь. Но ты… ты останешься здесь.
Со мной.
Она замерла, её дыхание стало частым, а в серых глазах отразилось сложное,
испуганное понимание того, что наши отношения окончательно вышли за рамки
договора между графом и лекарем.