Матадор

Глава 16 Родственники

— Хорошо, Антонио, — сказал наконец дон Альберто, — ты победил. Я подожду до завтра, но ты должен пообещать мне, что мы скажем ему всю правду. Не только о том, что он должен знать, а всю правду: о том, что мы делали и почему. Он заслужил это, как последний из нашего рода.

Падре вздохнул и посмотрел на огонь, который отражался в его глазах.

— Хорошо, Альберто. Завтра мы скажем ему всё. Но сегодня он должен отдохнуть и набраться сил, чтобы услышать эту правду.

Они сидели в тишине, глядя на огонь, и чувствовали, как между ними проходит невидимая нить доверия, которая связывала их уже много лет. Дон Альберто облегчённо вздохнул, откинулся на спинку кресла и устремил взгляд в темноту за окном, размышляя о том, что наступает время, когда прошлое окажется раскрыто, а будущее — предопределено.

Падре поднял голову и посмотрел на старого друга долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость и решимость.

— Я часто думаю, Альберто, о том, что мы могли поступить иначе, — сказал он тихо, почти шёпотом, — как мы, церковь, потеряли майя. Не тогда, когда они подняли восстание, а гораздо раньше. Когда мы закрывали глаза на то, как белые землевладельцы обращались с ними на плантациях хенекена. Когда мы крестили их детей и учили молитвам, но не защищали их от тех, кто считал их скотом, а не людьми. Все, кто входит в Божественную касту, думали, что создали рай на земле. Плантации, огромные состояния, дома из белого камня. Но за этим раем скрывалась кровь и страдания тысяч майя. Они работали до смерти, умирали от голода и болезней, и никто не спрашивал их, хотят ли они этого.

Дон Альберто медленно кивнул, и его голос, когда он заговорил, был полон горечи.

— Ты прав, Антонио. Мы перестарались, я указывал на то, что нельзя перегибать палку, но кто меня слушал? Пара-тройка человек, и всё на том, а теперь они создали свою церковь — культ Говорящего Креста. Взяли наши символы и сделали их своими. Нашли себе Папу, своих священников, свою веру. И мы ничего не можем с этим поделать, потому что их поддерживают англичане, в своих интересах, конечно. Они продают им оружие и еду, чтобы война продолжалась.

— Это так, Альберто, но дело не только в этом. Каждый из нас погряз в роскоши и самодовольстве, вот и пришла расплата. Но это дело прошлого, а сейчас нам нужно думать о будущем, теперь у нас есть Эрнесто. Белый человек, который стал своим для майя. Военный вождь, что говорит на их языке и в прямом, и в переносном смысле, он может стать тем мостом, который мы потеряли пятьдесят лет назад. У нас появилась возможность вернуться к майя через него, уже не в качестве хозяев, а в качестве союзников против Диаса. Против тех, кто разрушает нашу церковь и уничтожает наших людей. Ты слышал, что о нём в его поместье уже слагают легенды? Люди не верят, что такие люди бывают, и удивляются его поступкам. На это есть определённые причины: кажется, что всё складывается против него, а он, несмотря на обстоятельства, выживает и даже не беднеет. Камара — дурак, что не поверил в него и отдал свою дочь за напыщенного индюка, но зато из столицы, — падре замолчал, лихорадочно постукивая тонкие пальцами по подлокотнику кресла.

— Да, падре, чем больше я узнаю Эрнесто, тем сильнее удивляюсь его воле, стремлению, бескорыстию и уму. Камара совершил ошибку насчёт своей дочери, которую спас Эрнесто, но мы ничего с этим поделать не можем. Он принял решение, и теперь Эрнесто вновь стоит перед нелёгким выбором.

Дон Альберто поднялся, подошёл к окну и долго смотрел в темноту, где за стенами монастыря угадывались очертания спящего города.

— Ты думаешь, он согласится? — спросил он, не оборачиваясь. — И захочет снова стать пешкой в чужой игре?

— Я хочу, чтобы он стал тем, кто поведёт их за собой, — ответил падре, и его голос прозвучал с неожиданной силой. — Если он сможет объединить майя, он станет силой, с которой придётся считаться даже президенту. И тогда мы сможем говорить с ним не как слуги, а как равные. Но… — он помедлил, — завтра мы скажем ему правду. И если он решит уйти, мы не станем его удерживать. Но если останется… он окажется нашим самым сильным оружием в этой войне.

Они снова замолчали, глядя на догорающий огонь. За стенами кельи слышался шум ночной Мериды, где-то лаяли собаки, перекликались голоса, и вдалеке звонил колокол, возвещая о начале новой службы. А в келье, в полумраке, два старых человека сидели рядом и думали о том, что завтрашний день, возможно, изменит всё: и их судьбы, и судьбы церкви, и даже судьбу всего Юкатана.

Утро в монастыре Сан-Франциско встретило меня серым, влажным светом, просачивающимся сквозь узкое окно кельи. Я почти не спал, ворочаясь на жёсткой постели и постоянно прислушиваясь к ночным звукам: к колокольному звону, к шуму дождя за стенами. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы: слова падре, его намёки на новое дело, его взгляд, в котором читалось что-то большее, чем просто забота о церкви.

Когда в дверь постучали, я уже оделся и сидел на краю кровати, глядя в стену.

— Войдите, — сказал я.

Дверь отворилась, и на пороге появился монах, который жестом пригласил меня следовать за ним.

— Дон Альберто ждёт вас в малой трапезной, сеньор.

Я кивнул и поднялся. Сердце забилось чаще, я не видел дядю больше двух лет. Малая трапезная оказалась небольшой комнатой с низким сводчатым потолком и окном, выходящим во внутренний двор. За столом, покрытым белой скатертью, сидел дон Альберто Вальдеромаро. Ему уже было за шестьдесят лет, и возраст давал о себе знать: лицо его пересекали глубокие морщины, а волосы, чёрные, с густой проседью, стали совсем тонкими. Но глаза остались теми же, как и его внешний облик.

— Эрнесто, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я так рад видеть тебя живым и невредимым.

Я шагнул вперёд и обнял его, чувствуя, как сухие, жилистые руки сжимают мои плечи с неожиданной силой.

— Дядя, — сказал я, — я тоже рад тебя видеть.

Мы сели друг напротив друга. На столе уже стояли кувшин с подслащенной фруктовой водой, свежие лепёшки и тарелка с фруктами. Монах бесшумно вышел, оставив нас одних.

— Ты вырос, Эрнесто. Ты стал мужчиной. Я вижу это по твоим глазам, они уже не те, что я помню. В них появилась та же твёрдость, что присутствовала у твоего отца.

Я кивнул.

— Мой отец умер, когда мне было восемнадцать, вместе с матерью. Они заболели холерой в один день, и через неделю их не стало. Я остался один, с асьендой, с долгами и с чувством, что мир рухнул.

Дон Альберто сочувственно помолчал, затем наклонился вперёд и понизил голос.